«Мы таскаем с собой бездну, но лишь скользим по ней поверхностным взглядом. И это похоже на убеждение приверженца древней теории о том, что небо — твердый хрустальный купол. Трагическая ошибка, непременно отражающаяся на внутреннем мире. Потому что самые опасные заблуждения — заблуждения искренние. И первейшее из заблуждений человеческих — это необходимость делать мучительнейший выбор между потребностями своего внутреннего Я, привыкшего к поверхностности и однозначности того, что видят глаза, и действительностью, такой, какая она есть. Касается это ложности хрустального небесного купола или всеобъемлющего понятия Добра. Я ведь далек от мысли, что инквизиторы, заставившие Галилея отречься от теории Коперника, считали себя посланцами Зла на земле. Совсем напротив. Посему я, физик до мозга костей, говорю тебе, сын: глаза иногда обманывают, а разум подводит, как только ты попытаешься сделать выбор между собой и Реальностью. Твое Я может ошибаться, и тогда Реальность рано или поздно сокрушит тебя своими доводами. Но и Реальность бывает иногда так ужасна, так глубока, так прагматична и так безнадежна, что только отвергнув выбор между этими монстрами современного мира, человек может найти спасение».

«И ты тоже отвергнул?» — наивно спросил у него Тимофей.

«Вряд ли я женился бы на таком замечательном человеке, как твоя мать, пойди я на поводу этого выбора, — засмеялся отец. — Мое Я желало свободы и самоотверженного научного труда, а Реальность убеждала меня, что брак — нерациональное расходование времени и сил. И что же было бы, упрись я в этот проклятый выбор? Полагаю, ничего хорошего. Вот потому и говорю, что есть третий, четвертый, пятый, десятый путь к тому, что называется простым человеческим счастьем. А всего-то и надо, что забыть о собственном Я и наплевать на Реальность. Любую Реальность, которая раскидывает перед тобой засаленные карты и говорит, что все обстоятельства против тебя. Не верь этой грязной цыганке, которая прячет от тебя карту со знаком твоего собственного выбора».

«Что же мне делать?» — с жаром думал Тимофей, украдкой поглядывая на Кристину, эту трогательно-наивную и одновременно решительную рыжую девчонку, которая упорно шла вместе с ним к бог знает каким опасностям. Потому что все еще было впереди. И Старик, и те, кто за ним стоял. А уж последние не станут церемониться, как Олежек. Так что если хорошенько вдуматься, Кристину следовало немедленно отправить в город, так как она находилась рядом с миной замедленного действия. То есть с ним.

Собственная подлость, пусть даже из лучших побуждений, стала так очевидна и так бессовестно обнажена, что Тимофея окатило удушливое отвращение к самому себе.

«А всего-то и надо, что забыть о собственном Я и наплевать на Реальность».

Всего-то…

Что-то удивительное было в их нынешнем положении. Что-то неправдоподобно умиротворяющее окружало их, и от сознания того, что так не может продолжаться слишком долго, между всеми ними возникла какая-то особая взаимная нежность и предупредительность. Еще вчера они друг о друге и не знали, а сегодня чувствовали себя одной семьей, сплотившейся в силу странного стечения обстоятельств, только подтверждавших чье-то изречение о том, как тесен мир.

Держась за руки, Тимофей и Кристина шли по дорожке вдоль домиков в сопровождении Катьки, то убегавшей вперед, то отстававшей, чтобы поднять и рассмотреть особенно красивый желтый лист.

— Хорошо, — вздохнула Кристина, запрокинув голову и глядя на голые кроны деревьев. — Чувствуешь, как пахнет?

— Ничем особенным. Сыростью и дымом.

— Ничего подобного! Особенно если сказано таким тоном! Это фирменный запах осени, — улыбнулась она. — И еще она пахнет землей. Обожаю, когда пахнет землей. Я в деревне у бабушки специально в погреб забиралась, чтобы почувствовать этот запах. Там стояли банки с разными бабушкиными маринадами и хранилась картошка, а на потолке росла белая плесень. Эту плесень мне нравилось трогать пальцем. Она была похожа на мокрую вату. Помнится, она была притягательно-противна.

— Ты и в детстве отличалась странностями.

— Смейся, смейся. Я уверена, в твоем детстве странностей обнаружится не меньше.

— Может быть. Я любил пускать пузыри в ванной.

— Фу! Какая гадость! — захохотала она. — Только попробуй устроить что-то подобное при мне!

— Я теперь взрослый. И у меня другие забавы.

— Гораздо менее невинные, хочу заметить.

— Ты так считаешь?

— Стоит только взглянуть на твою забинтованную голову. Удивляюсь, как это в ней не оказалось дырки, — Кристина говорила это веселым тоном, но в голосе ее слышалась тревога.

— У меня крепкая голова.

— Сказал краб, падая в кипяток. Прекрасная жизненная позиция. Ничего не скажешь!

— Боишься за меня? — с самодовольным видом спросил Тимофей.

— Ох, расцвел-то как! — иронично покачала головой Кристина. — Не стыдно?

— Ни капельки. Приятно, когда за тебя боятся. От этого жить хочется.

— Да? А мне показалось, что ты вознамерился побыстрее с ней расстаться. С жизнью, я имею в виду.

— Еще чего! Я ни за что не лишу тебя своего общества, которое на тебя благотворно влияет. Ты стала больше смеяться.

— Это потому, что ты меня постоянно смешишь. До тебя я была серьезной девушкой. А с тобой просто какая-то ненормальная дурочка, хохочущая от разных глупостей. Как это у тебя выходит?

— Хочешь знать?

— Сгораю от нетерпения!

— По правде говоря, все люди смешливы. Потому что все умеют смеяться. Смех, как молитва, очищает. Но не всякий смех. Злорадный, торжествующий, ехидный и, главное, неискренний смех так же губителен, как и все смертные грехи, вместе взятые.