– Ба, да у нас идея, – подумал я, осматривая нутро шлема, – может, винтовка заработает от него? Хоть какое-то оружие лишним не будет, фокус с гранатой оказался грандиозен, правда, ни желания повторить, ни гранат больше не осталось.

Шлем, очевидно, вырвало «с мясом», но следов прочего хозяина в нем не осталось. Для порядка дунув внутрь, я нахлобучил его на голову. Размер оказался явно не мой, голова болталась в нем, как язык в колоколе. И ничего.

В отличие от брони шлем мог функционировать, как отдельное устройство, только вот возможности его при этом изрядно обрезались: ни полного сопряжения с оружием, ни тактической обстановки, ни изоляции от внешней среды. Разве что связь низкого уровня, загруженные заранее карты, да маркеры «свой-чужой» хоть как-то отличали его от обычной железяки.

Следуя русской традиции, я постучал костяшками пальцев по шлему – ноль эмоций.

– Да чтоб тебя! – возмутился я. – То лечить не хочешь, то стрелять не даешь, теперь и с этим не желаешь работать! На кой черт мне такой БМКП, если он ни во что не втыкается! Давай работай или я за себя не отвечаю!

Ничего. После впрыска адреналина накатила легкая апатия, я сидел со шлемом на голове и тупо смотрел перед собой. Забрало оставалось светлым, так что созерцанию окружающего бардака оно не мешало, зато пыль в глаза не лезла. Я снова пощелкал снятой винтовкой – глухо. Вздохнув, я смачно выругался, мысленно представив, как плющу кувалдой этот бестолковый кусок мусора.

По коже шеи побежала цепочка мурашек, потом показалось, что по ней что-то течет, пробежал и исчез холодок. Шлем выдал планшетную карту ангара с россыпью желтых и фиолетовых точек. Я сжал винтовку и всмотрелся. Карта дрогнула, но никак не изменилась. Чертыхнувшись, я понял, что в шлеме осталась последняя доступная устройству информация. Зато в моих руках ожила винтовка.

Я даже не успел обрадоваться работоспособности устройства, как из-за соседнего корпуса «иглы» показалась знакомая фигура конька-горбунка, тут же подернувшаяся фиолетовым контуром. Я упал на бок, перекатился и присел за бортом тягача, развернув винтовку в сторону врага. С руки темной фигуры тем временем сорвались маленькие оранжевые вспышки. Град прокатился по корпусу машины обслуживания, послышался жалобный стон металла и треск пластика. Через миг я тоже открыл огонь, опустившись на колено и выглянув из-за своего укрытия. Шлем немного мешал, но даже просто скинуть его времени не осталось.

Три зеленые плазменные вспышки прошлись по корпусу «иглы» возле вражеского силуэта, а уже следующие расплескались по туловищу и ноге конька-горбунка. Его тряхнуло и стало бить в конвульсиях. Я добавил еще короткую очередь, основательно разворотившую бок врага. От руки с оружием бестолково дергающегося конька-горбунка вспорхнул еще один огонек побольше, опрокинув отдачей четырехлапое тело на палубу. По инерции я еще раз нажал спусковую панель винтовки и кинулся вдоль корпуса машины в надежде укрыться позади нее, выхватывая на ходу из кармана запасную батарею. Позади сильно грохнуло, мое тело подхватило взрывной волной, и тут же послышался противный звук шлепков с треском, характерный для разрываемой ткани и плотью. Наверное, все это я смог услышать и, самое главное – осознать, лишь накачавшись по самые уши стимуляторами.

Но всему приходит конец. Изображение резко свернулось в точку. Жесткая палуба приняла падающее тело в грязном оливковом комбинезоне, изрядно порванном практически во всех доступных местах. Десантная штурмовая винтовка поскакала наперегонки с десантным шлемом по палубе, а ослабевшая рука, наконец, выпустила запасную батарею.

– Она снова пришла в себя, – послышался мягкий голос рядом со мной, – с ней после этой переделки все как-то не так. Вот не повезло, так не повезло. Многие по паре контрактов успевают отработать и ни разу выстрела не услышать в прифронтовой полосе. А тут нападение на тыловую базу капитального ремонта кучкой диверсантов.

– Что они хотели-то? – спросил другой голос помоложе.

– Можно только догадываться. Угнали две «иглы», вывели из строя много аппаратуры и боевых единиц техники, – ответил первый голос, – Может, решили морально обновить свою штурмовую авиацию, может, просто диверсия. У фронтовой полосы все базы на готовности ноль, в крайнем случае, один. Просто так не подойдешь. А тут, в глубоком тылу, практически мирные порядки.

– Ушли? – спросил второй голос.

– Один сбили, второй ушел, – ответил первый, – это плохо, но операция очень серьезно готовилась. Диверсанты потеряли почти целый таблон пехоты при штурме и на отходе еще почти два звена штурмовиков, не считая половины транспортников. Чего там только не было: синтеты, боевые роботы, системы тяжелого огня, роботизированные машины поддержки…

– Ой, смотри, показатели уже на режим бодрствования вышли, – сказал молодой голос.

Оба голоса замолчали, послышались шорохи и тихое дыхание. Я совершенно не собирался «приходить в себя». Во-первых, и так стало ясно, что мой бредовый сон продолжается, а во-вторых, мне хотелось собраться с мыслями. Пару раз кого-то позвали по имени, не похоже, чтобы меня. Имя оказалось мягкое и певучее, похожее на «Луара», только с придыханием на первом слоге и растяжкой последнего.

– Не отзывается, – огорчился молодой голос, – может, опять какие-то погружения или всплытия сознания с уровня на уровень? Говорят, так часто бывает после сканирования у этих из Содружества.

– Не говори ерунды, – перебил первый голос, – не уподобляйся детворе, пересказывая страшилки. Есть проблема с адаптацией к их почти живой технике, а вот при сканировании проблем не бывает совсем.

– Почему ее не поместили в капсулу регенерации наших союзников, она же проходила сканирование? – спросил молодой голос, – там бы уже давно все пришло в порядок.

– Не знаю, может, после нападения там занято все сильно пострадавшими, а может, из-за того, что она участвует в программе перестройки психики для внедрения модуля управления Содружества, – ответил старший голос. – И вообще, не знаю я, нужно медиков наших спрашивать.