Однако в результате всех этих грустных событий — одно из них, впрочем, доставило хотя и греховную, но, тем не менее, радость — Аркашка сделался единоличным владельцем родительской недвижимости, а также обширного земельного надела. Соток, пожалуй, двадцать. Вся родня дружно решила отписать свои паи в пользу неприкаянного братика, который у них теперь самый несчастный, который совершенно бессмысленно тратит жизнь и которого лет до сорока назойливо пытали: «Когда ж ты, Аркашка, наконец женишься?», а после сорока помаленьку отстали, отступились.

Но Аркашка вовсе не чувствовал себя несчастным, хотя заблуждений родственников предпочитал не развеивать. Он стал реже ночевать в чужих постелях, потому что теперь имел возможность приглашать бесхозных, а в другой раз даже не бесхозных, но ищущих новых ощущений баб на свою территорию, которая ведь осталась без женской руки и женского догляда.

А однажды вдруг как снег на голову свалилась почти уже стершаяся в памяти пионервожатая Светочка, на которую Аркадий Федорович долгие годы валил всю вину за свою поломанную жизнь, во что знакомые и родня с большою охотою верили.

Светка прикатила — и все дыхание затаили: «Неужели — вот оно?!»

Вряд ли эта явно и во всех смыслах заметно протратившаяся женщина прямо из самой Москвы на Аркашкину голову свалилась. Скорей всего, путешествие вышло куда более извилистым. Если оно вообще когда-либо в Москве начиналось. Хотя с другой стороны, далеко не всегда и далеко не все даже коренные москвичи неизменно благоденствуют.

О чем и в каких выражениях объяснялись Аркадий со Светланой в первые часы и дни встречи на новом этапе жизни, никто, разумеется, слышать не мог. Но, раз он после первой же совместной ночевки тотчас ее не прогнал, то люди, естественно, дружно подумали: «Ну, бог даст, сладится. Даже и детишек еще можно, если постараться, успеть…»

Разумеется, романтичная должность старшей пионервожатой осталась в далеком Светочкином прошлом. Она, собственно, советской пионерии больше ни одного дня не служила после того, как со своим артековским товарищем снюхалась. Однако на ниве народного просвещения — зачем бы ей врать-то — трудилась всегда. И, обосновавшись у Аркадия Федоровича, тоже сразу на работу устроилась в знакомую смолоду школу учительницей истории СССР да обществоведения. То есть, по всему видать, настроена была всерьез на тихую семейную пристань.

И можно себе представить умиление сестры Антонины, когда, зачем-то заскочив к брату на минутку, застала она во дворе этакую, а-ля Марк Шагал, буколическую картину: «Светлана Олеговна, до сих пор сохраняющая трогательную преданность мальчишеской стрижке, избранной еще в юности, в закатанном выше колен тоненьком, изрядно отлинявшем трико и нежно-розовом атласном бюстгальтере просушивает любимую нейлоновую рубаху Аркадия Федоровича. В которой он вечером совместно со Светланой отправится в ДК родного завода для просмотра новой отечественной кинокартины „Я — Шаповалов Т. П.“». Ибо Светочка, развесив прочие тряпички, как обычно, на веревке, протянутой через весь двор, молитвенно воздев руки к небу, подставляла упомянутую рубаху солнечным лучам под наилучшим углом. И на лице женщины, руки, которой, наверное, уже затекли, была написана отчаянная решимость, несмотря на трудности, не сойти с места, пока не будет достигнута поставленная цель.

Правда, изрядно подпортил безупречное в целом художественное полотно сам Аркашка, когда, учуяв сестру, показался на крыльце и, сходу обложив трепетную Светочку матом, хотя, по сути, это было лишь пустяковое замечание относительно только что скушанного им супа, к сестре обратился, напротив, в непривычно елейной и даже, можно сказать, медоточивой манере: «Привет, сестренка, страшно рад тебя видеть, что-то вы совсем не заходите с того дня, как приблудилась эта, а, между прочим, напрасно, для вас — все по-прежнему, в любой миг дня и ночи!»

И, покончив за минуту со своим пустяковым дельцем, заспешила сестра Тоня восвояси, неся на лице печать некоторой растерянности и глубокой задумчивости. Нет, она не особо сочувствовала вволю поблудившей, судя по разным приметам, учителке. Однако нельзя же так. Не по-людски.

А еще догадалась, что Аркашка, вечно страшившийся прекословить даже самому немудрящему начальству, благодаря чему имевший среди неродных людей репутацию человека тихого, абсолютно бесконфликтного, то есть, проще говоря, «чмошника», теперь будет за все отыгрываться на этой Светке Олеговне, от крайней безысходности, наверное, угодившей к нему в кабалу.

Хотя вроде бы у нее где-то далеко есть взрослый сын — нет, не Аркашкин — но у сына, само собой, своя жизнь. А к тому ж есть, наверное, и особые причины, отчего им не живется вместе…

Впрочем, свободолюбивая Светочка, конечно же, долго терпеть откровенную Аркашкину тиранию, от которой и до самого пошлого рукоприкладства недалеко, не стала, бросила его со всею решительностью, едва подвернулся более-менее подходящий вариант. «Вариантом» стал ее коллега, тоже учитель, только литературы и русского языка, разжалованный в преподаватели слесарного дела за свои несанкционированные методические эксперименты и связанные с ними разногласия с бесчисленным начальством. По той же причине от него вскоре жена ушла, после чего он еще больше распоясался. Возможно, вскоре данный бунтарь и вольнодумец от педагогики стал бы в школе дворником либо дорогие сердцу стены своей педагогической лаборатории совсем оставил. Но тут появилась Светлана Олеговна, которая для начала виртуозно вытеснила на окончательный заслуженный отдых еще довольно крепкую завучиху, некогда давшую ей рекомендацию в партию, заняла сперва один ее пост, а потом и второй — секретаря партбюро.