И только после этого был пусть не реабилитирован, однако амнистирован вчистую мятежный филолог. А спустя недели две Светочка жить к нему перешла. И никакие страстные донесения наверх эту любовь разрушить не смогли. Филолог, правда, к преподаванию литературы возвращаться не пожелал, потому что им уже владели идеи реформирования трудового обучения, зато Светочку, по слухам, на руках носил. Но это явная метафора, конечно, стоит лишь милую парочку трезво сопоставить, и все ясно.

Более того, Светочка, как завуч и парторг, но больше как мудрая жена, понемногу, так что супруг даже не заметил, своими мягкими, но длинными и сильными, как у пианистки, пальцами придушила в супруге его страсть к педагогическим новациям. И они даже через определенное время родили девочку-дауна, которую пришлось сдать в соответствующее учреждение. Ну, правильно, разве по-настоящему домовитая женщина рискнет размножаться в глубоко «бальзаковском» возрасте, на грани, иначе говоря, климакса? Да у домовитой женщины и не возникнет никогда такой нужды…

А вторично брошенный одной и той же бабой Аркадий Федорович вдвое меньше и переживал, нежели в первый раз. Если не вдесятеро.

В конечном итоге удовольствие вымыть пол в Аркашкиной избе отведало до сотни вдовиц, разведенок, неудачниц и звереющих от своей постылой невинности перестарков. Ну, как минимум, десятка полтора. И в большинстве они смотрелись вполне достойными Аркашкиной руки и сердца. Многие, прекрасно осведомленные о чрезвычайной скудости Аркашкиных заработков и довольно точно оценивавшие весьма ветхое состояние недвижимости, в которую Аркадий по собственной воле единого гвоздика за всю жизнь не вбил, все-таки цеплялись за него, намереваясь не только кормиться собственными средствами всю жизнь, но еще и мужа кормить, будь он хоть какой, лишь бы просто был. Ведь женятся люди и замуж выходят не только по расчету и любви, но, может быть, даже чаще — от смертельной скуки и одиночества, которое выросшие дети и даже постоянно подкидываемые на воспитание внуки в сколь-нибудь существенной степени скрасить почему-то не в состоянии.

И, очевидно, медвежью услугу несчастным женщинам оказывала «внешняя», видимая всем Аркашкина репутация. Ну, помните — тихий, бесконфликтный и т. п. Даже более того — ужасно пугливый, абсолютно не способный постоять за себя. Такого сразу хочется пожалеть и приласкать.

Нет, разумеется, в молодости большинство женщин грезит о сильном, мужественном, надежном человеке, на которого во всем можно положиться. Однако с годами становится ясно, что истинная мужественность нынче стала отклонением от нормы, а не нормой, как некогда. То есть, если он — муж, то мужественность — уже как бы излишество. Хорошее, полезное и приятное, но излишество…

Увы, ни одна не прижилась. Даже, пожалуй, месяц никоторая не продержалась. И ни одна, навсегда покидая обманчивый в своей внешней патриархальности дом, не породила в Аркашкином сердце даже намека на сожаление. Наоборот, всякий такой уход приносил несказанное удовлетворение. Опять нет нужды даже в самой ничтожной степени менять привычный образ жизни. А уж найти оправдание самому себе по поводу очередного краха личной жизни — дело совсем нехитрое. Особенно, если имеешь крепкий навык.

Бывало, что между одной женщиной с серьезными намерениями и другой получался довольно существенный временной промежуток. И тогда Аркашка не брезговал женщинами без серьезных намерений, которым даже не думал предложить трусы его простирнуть. Нет, наверное, и эти бы охотно остались с ним сколько-нибудь пожить в сытости, тепле и других простейших утехах, однако такое категорически исключалось. Положительный как-никак мужчина, инженерно-технический работник, что люди скажут.

И вот как-то одна такая в очередной раз приблудилась. Аркаша выходит за ворота, а она, совсем молоденькая еще, но очень потрепанная, на его лавочке сидит пьяненькая, отдыхает, лыбится доверчиво.

— Сигареткой не угостите, дяденька?

— Угощайся, тетенька, — Аркашка — само благодушие, ибо тоже только что соточку намахнул, и еще достаточно на столе осталось, — только у меня «Прима».

— Да мне все равно, лишь бы дым шел… А как тебя, дяденька, зовут, если не секрет?

— Не секрет — дядей Аркашей зовут.

— А я — Галина… — После паузы, не дождавшись встречного вопроса. — «Галина Бланка», хи-хи!..

— Это которая — «буль-буль», что ли? — Любая, не окончательно пропащая, обиделась бы на подобное уточнение, но эта не обиделась ничуть.

— Ага, хи-хи… Может, у тебя, Аркаша, и выпить найдется? За мной не пропадет.

— Да что с тебя взять-то, сердешная?

— А все, что захочешь, то и возьмешь.

— Вот именно — если захочу… Ну, так и быть, айда уж…

Нет, у совершенно трезвого Аркадия Федоровича благоразумия бы наверняка хватило. Да он просто ни за что не пустил бы в дом столь сомнительное существо, как, например, никогда не пускал ищущих себе хозяина бродячих собачек да кошечек. Хотя, вообще-то, и то, и другое животное были традиционными обитателями этого частного владения, а когда они естественным образом отживали свое, им на смену тут же заводились новые, но не какие попало, а из хороших рук.

А не совсем трезвый Аркадий Федорович не устоял, польстился на сравнительно свежую плоть. Тем более что водочку они предварительно допили, и благодушие вперемешку с похотью поперли через край.

Потом, взяв уже довольно скромное свое, Аркашка девку сразу выставил за дверь честь по чести, даже две сигаретки в дорогу дал, чтоб не поминала лихом, плотно запер все засовы и завалился дальше спать одиноко-вольготно.

А когда проснулся под вечер совершенно трезвым, хотя приметно помятым — годы все ж таки, уже и пол-литра на двоих не проходит без неприятных последствий — и перво-наперво тщательно проверил, не сперла ли гостья что-нибудь ввиду его ослабленного контроля над ситуацией, то, урона не обнаружив, вдруг мгновенно всей душой заболел, завибрировал, затрепетал: «А если она, курва, заразная? Если у нее — СПИД?!»