Новостной отдел был просто невероятных размеров, рабочие кабинки разделяли перегородки высотой до пояса, это не позволяло остаться один на один со своими мыслями, но зато у всех было вдоволь дневного света. С потолка свисали мониторы, по которым шел беспрерывный поток новостей, а в проходах между кабинками носились отлично подстриженные молодые люди с охапками газет, редактурой и фотографиями.

Джон прошел в угловой кабинет, отгороженный стеклянными панелями от пола до потолка. Тофер Макфадден вышел ему навстречу. Он был одет колоритно и дорого — рубашка цвета зеленого яблока и галстук цвета барвинка, казалось бы, несовместимые цвета, но у Тофера они сочетались. И очки, и ботинки у него были массивными и прямоугольными. Сам Тофер оказался загорелым и накачанным парнем с соломенными волосами, ему с одинаковым успехом можно было дать и двадцать пять, и сорок пять лет. Учитывая ситуацию, Джон надеялся, что Тоферу ближе к сорока пяти. Они пожали друг другу руки.

— Присаживайтесь, — пригласил Тофер и указал на диван, а сам вернулся за стол.

Джон сел и начал заваливаться по скользкой коже назад. Он постарался вернуться в исходную позицию (не самый простой трюк — с горячим напитком в руке елозить задом по кожаной поверхности, которая при этом издает неприличные звуки), но ему это удалось, в результате он балансировал на краешке дивана. Благодаря разнице в высоте мебели Джон оказался на два фута ниже своего визави.

— Ах да, вот, — Джон подался вперед и поставил на стол ультра хрен-знает-какое латте.

Тофер Макфадден схватил стакан, нашел губами отверстие и жадно к нему присосался.

— Итак, к делу, — сказал он, утолив жажду, и потянулся к резюме Джона. — Я вижу, вы стажировались у Кена Фолкса. Вы были дружны?

— Это же Кен Фолкс, — напомнил Джон, но при упоминании имени бывшего босса все равно гордо поднял голову.

— Понятно, — Макфадден закинул на стол ноги и изобразил «волну» сцепленными кистями рук. — Вы видели его новый проект? С обезьяньим домом в Нью-Мексико? Это крупный, беспрецедентный проект. И он будет развиваться. Мне нужен там свой человек, кто-то с опытом.

Сердце у Джона ухнуло. Он перестал дышать и хотел сдержаться, но сам не успел заметить, как его понесло:

— Это была моя тема в «Инки». Бог с ней, со стажировкой у Фолкса, да, это было, но я еще и видел этих обезьян. Я был в лаборатории буквально за считаные часы до взрыва.

— В самом деле? — Макфадден чуть сменил угол поворота головы и более внимательно посмотрел на Джона.

— В самом деле. Я знаю историю этих обезьян. Я знаю их по именам. Знаю, чем они занимались в лаборатории, черт, я разговаривал с ними. Мы по-настоящему разговаривали, это был диалог. И с той женщиной, ученой, которая пострадала. И еще я работал у Фолкса. Я знаю свою работу. И я истосковался по ней. Я хочу вернуть свою тему, я готов к ней лучше других. Я все сделаю, чтобы только над ней работать. Вы не пожалеете.

Тофер Макфадден долго и пристально смотрел на Джона. Его сцепленные пальцы снова изобразили нечто вроде медузы.

— Тогда почему вы ушли из «Инквайер»?

Джон вытаращил глаза и постарался не скрипнуть зубами.

— Скажем так, меня кинула коллега, и у меня есть очень веские причины не возвращаться туда.

— Ваша жена?

— Да, моя жена.

Макфадден улыбнулся и сбросил ноги со стола.

— Что ж, хорошо. Похоже, потеря «Инки» стала нашим приобретением. Когда вы сможете выехать в Лизард?

Когда Джон выезжал со стоянки, зазвонил мобильник. Это была Аманда.

— Получил работу? — спросила она.

— Ты — богиня! Гений! — Джон зажал телефон между ухом и плечом, чтобы расплатиться за стоянку.

— Я?

— Да! Я снова занимаюсь темой обезьян!

Аманда так громко взвизгнула, что Джон чуть не уронил трубку.

— Боже! Дорогой! Я так за тебя рада!

— Ты сделала лицо?

— Да, но это ерунда. Расскажи о своем задании.

— Они хотят, чтобы я, не откладывая, отправился в Нью-Мексико, но я… — начал Джон.

— Вот черт, — перебила его Аманда. — Это Шон, ждет на линии. Извини, малыш. Я должна ответить. Кстати, чуть не забыла, сегодня мы идем на вечеринку. Увидимся. Прихвати шампанское!

Джон вошел в дом с бутылкой шампанского в руке, на холодильнике его ждала записка Аманды, в которой она сообщала, что до вечеринки у нее назначено несколько встреч, и она не знает, на сколько это растянется. В конце — просьба быть готовым к восьми, извинения, охи и ахи.

Аманда появилась в дверях в пять минут двенадцатого. Только взглянув на Джона, она сразу спросила:

— Ты ведь так не пойдешь?

Волосы у нее были убраны назад и спадали на плечи белокурыми локонами — результат кропотливой работы парикмахера. В открытые носки туфель на высоком каблуке выглядывали пальчики с идеальным педикюром. У Джона мурашки пробежали по спине, когда он заметил, что туфли на кроваво-красной подошве — чуть раньше в этот же день он видел фото в «Уикли таймс», на котором были селебрити в туфлях с подошвами именно такого цвета. Тело Аманды обтягивало черное трикотажное платье, одно плечо было открыто.

Она смотрела выжидающе, и Джон вспомнил, о чем был вопрос.

— Ну, да, планировал так.

Джон оглядел себя — на нем все еще был костюм для собеседования минус галстук.

— А на мне Кристиан Лабутен, — как будто что-то объясняя, сообщила Аманда.

Джон понятия не имел, что это означает.

— Хочешь, чтобы я надел галстук? — спросил он.

Аманда покачала головой и улыбнулась. Явно он был безнадежен.

— Ну-ка, дай я на тебя посмотрю, — Джон подошел ближе к Аманде и повернул ее лицо к свету.

Аманда подчинилась. На взгляд Джона, лицо ее было точно таким же, как и утром.

— Напомни мне — что должно измениться?

— Тут у меня чуть полнее, — Аманда указала на место между носом и ртом, — и здесь, — она указала на губы. — Еще мне сделали инъекции под глазами, и веснушек больше нет. И несколько дней я, наверное, не смогу хмуриться.

— А как я узнаю, что ты на меня сердишься?

Аманда рассмеялась.

— О, ты узнаешь.

— Во что это обошлось?

— Одиннадцать сотен долларов, — после небольшой паузы ответила Аманда.

Джон изменился в лице.

— Одиннадцать сотен долларов?

— Но с другой стороны, если я буду продолжать в том же духе, у меня никогда не будет морщин, — торопливо сообщила Аманда. — Мышцы атрофируются. И я надеюсь, мы сможем это списать…

В этот момент в дверь позвонили.

Аманда повернулась и оглядела Джона.

— Послушай, почему бы тебе не пойти без меня? — предложил он. — Я все равно не мастер сплетничать.

— Ты уверен? — уточнила Аманда и схватила со столика в холле маленькую блестящую сумочку.

— Ага, — отозвался Джон, хотя его весьма интересовал мир знаменитостей, который начинала обживать его жена.

— Выпьем шампанское, когда вернусь, — сказала Аманда.

— Хорошо, — согласился Джон.

Она поцеловала его на прощание и открыла дверь — достаточно широко, чтобы Джон разглядел Шона, который, казалось, очень постарался, чтобы выглядеть как небритый наркоман с немытой башкой. Шон пробормотал что-то, обращаясь к Джону, и приветственно поднял руку, когда Аманда выскользнула в дверь на пятидюймовых шпильках. Дверь захлопнулась.

Джон несколько секунд стоял и тупо смотрел на дверь.

«Одиннадцать сотен долларов?»

В конце концов Джон прихватил с собой в постель лэптоп и решил нарыть все что можно о бонобо. Пока еще никому не удалось взять интервью ни у Кена Фолкса, ни у кого-то из членов правления университета, ни у занятых в проекте ученых. Питер Бентон всячески избегал общения со СМИ, в черных очках, как какая-нибудь знаменитость, он произносил избитое «без комментариев» или заслонялся рукой от камер. Что же касается Исабель Дункан, она не давала интервью, не вернулась в университет и, казалось, вообще исчезла с лица Земли. Джон припомнил ее загадочные комментарии по поводу семьи и от души пожелал, чтобы у нее, где бы она ни находилась, все было хорошо.

Через три часа темная тень проскользнула в спальню — вернулась Аманда.

— Вечеринка уже закончилась? — удивился Джон.

Остекленевшими глазами, в полусне он смотрел позднее телешоу. «Дом обезьян» он смотрел до тех пор, пока бонобо не улеглись спать.

— Нет! — выкрикнула Аманда и швырнула сумочку в стену, отчего все ее содержимое — помада, компакт-пудра, кредитка, водительские права — разлетелось в стороны.

Джон подпрыгнул на кровати.

— Ух ты. Что случилось? С тобой все в порядке?

— Нет, совсем наоборот.

Аманда одну за другой сняла туфли и по очереди швырнула их через плечо в угол.

От одной шпильки в стене осталось маленькое темное углубление.

Джон подошел к Аманде, словно к взбесившейся лошади.

— Малыш? — он осторожно взял жену за руку и, когда она не стала отбиваться, начал ее гладить. — Аманда? Поговори со мной. Расскажи, что случилось.

— Для начала мы целый час ждали за бархатными веревками, пока туда пропустят других людей. Как я поняла, более важных, чем мы. Потом начался дождь, и волосы у меня начали завиваться, как у горгоны Медузы, а ноги болели, просто смерть. Ты когда-нибудь пробовал ходить на пятидюймовых каблуках? Эти туфли стоили семьсот шестьдесят долларов, а теперь они развалились, потому что я вынуждена была стоять в грязной луже. А ноги просто отваливаются.

— Ты сказала — семьсот шестьдесят долларов?

— А потом, когда мы наконец попали внутрь, там оказалось полно этих чертовых наследниц типа Ким Кардашьян и Перис Хилтон! О, Перис расхаживала так, будто родилась в пятидюймовых шпильках! Кто из них хоть что-нибудь сделал? Всерьез? Какой вклад они внесли в культуру или хотя бы в шоу-бизнес? Я не говорю об управлении автомобилем «под воздействием» и символических сроках в тюрьме.

Аманда выставила вперед бедра, откинула назад плечи и подбоченилась, изображая Перис Хилтон.

— Привет, зеркало! Я горячая штучка! — сказала она, склонив голову набок, так что челка прикрывала один глаз.

Джон опустился на край кровати.

— Ты видела секс-запись Перис Хилтон? Когда ты ее видела?

— А потом мы присоединились к нашей компании, и все пялились на мое лицо, потому как нетрудно догадаться, что мой утренний визит к врачу ни для кого не был секретом. И какой-то пучеглазый лысый урод в туфлях со вставными каблуками сказал мне: «Знаешь, у меня есть парень как раз для твоего носа».

Джон мгновенно напрягся.

— Что?

— Да. Это была искра для общей беседы. Очевидно, у меня «выдающиеся» ноздри. Кто-то использовал это определение. Всем показалось, что это очень смешно. Ха-ха-ха.

— Вот дерьмо.

Аманда тряхнула головой и рухнула на кровать рядом с Джоном.

— Я не буду этим заниматься, Джон. Не буду. Я не собираюсь превращаться в голливудскую задницу.

Аманда глубоко вздохнула и закрыла глаза. Джон догадывался, что это еще не все.

— А потом мне заявили, что они собираются изменить возраст актеров, чтобы им было около двадцати, а не около сорока, то есть мы будем сдирать сюжет «Сплетниц», а не «Секса в большом городе». А я должна начать переписывать серии. То есть в каждой сцене по-прежнему будет «Витаминвотер», но теперь я еще должна постоянно упоминать «Мэйсис». Хотя бы один раз за эпизод. Очевидно, в кадр должны еще попадать пакеты из супермаркета, но это уже не моя проблема.

Аманда открыла глаза и уставилась в потолок. Джон лежал рядом, опершись на локоть, и смотрел на нее.

— Ненавижу это место, — сказала она. — Ненавижу эту работу. Я даже себя ненавижу. Не могу поверить, что я нас в это втянула. Я разрушила нашу жизнь.

Аманда встала с кровати, ушла в ванную и закрыла за собой дверь.

Джон тихо лежал и прислушивался, пытаясь понять, надо ли ему волноваться, — он не видел Аманду такой расстроенной с тех пор, как Фрэн навсегда лишила их секс-игрушек.

Подождав немного, он встал, подошел к двери ванной и прислушался. В ванной текла вода.

— Все нормально? — спросил он.

— Да, просто отмачиваю свои дурацкие ноги, — ответила Аманда. — Ты не мог бы посмотреть — туфли окончательно погибли?

Джон отыскал туфли в углу спальни. На одной была зазубрина изнутри каблука и чуть сморщена кожа. Джон расправил кожу большим пальцем.

— Ну, вернуть их уже вряд ли можно, но они не убиты, — отчитался он, вернувшись к ванной.

— Хорошо. Продам их через «Ибей». И платье заодно.

— Принести тебе бокал вина или что-нибудь еще?

— Нет.

— Помассировать ступни?

— Нет, но спасибо. Я думаю, мне надо просто отмокнуть.

Когда Аманда вернулась из ванной, Джон уже задремал, но это длилось недолго — она ворочалась с боку на бок и поправляла подушки каждый раз, когда он проваливался в сон.

— Ты сопишь и храпишь, — сказала она.

— Извини, — Джон покорно перевернулся со спины на бок.

Спустя несколько секунд она добавила:

— Нет, скорее ты храпишь и свистишь.

— М-м-м…

Аманда смилостивилась на какое-то время, и Джон снова стал погружаться в сон.

— А теперь ты рычишь и урчишь, а на выдохе бормочешь…

Джон открыл глаза.

— Аманда.

— Да?

— Только писатель может описывать храп таким образом.

— Извини. Больше не буду.

Джон встал с кровати.

Аманда перекатилась на его сторону и уткнулась лицом в его подушку.

— Тебе не надо уходить.

Джон смотрел на ее неподвижное тело.

— Аманда?

— Угу.

— Я не знаю, может, ты не поняла по телефону, но я уезжаю в Нью-Мексико.

Аманда приподнялась на локте и несколько секунд изумленно смотрела на Джона.

— О господи. Я — жуткий человек. Не могу поверить, что не спросила тебя об этом. Я самый эгоистичный человек на планете. Я уже превращаюсь в одну из них.

— Ты расстроена. И не без причины.

— Хочешь поговорить об этом? Откроем шампанское?

— Думаю, уже поздновато для шампанского, — Джон взглянул на часы. — Я, наверное, уеду прямо с утра. Сама справишься?

Аманда откинулась на подушку и тихо-тихо отозвалась:

— Справлюсь.

— Просто я за тебя немного волнуюсь…

— Я соберусь. Правда соберусь. Просто… Все не так, как я ожидала. Вся эта пластика, «Ботокс», коррекция носа… Тебя постоянно оценивают, но эти оценки не имеют ничего общего с твоей работой. Пожалуйста, ложись обратно. Обещаю, что не буду тебе мешать.

Джон какое-то время молча смотрел на Аманду.

— Нет, — сказал он, наклонился и поцеловал ее в лоб. — Спи.

Джон спустился на первый этаж, налил себе бокал вина из открытой бутылки и загрузил компьютер Аманды. Он выбрал и скачал копию «Рецепта несчастья» на флэшку, потом в той же папке нашел таблицу с именами агентов, которые, судя по тому, что рядом с каждым стояли звездочки, были внесены в соответствии с их предпочтениями. Файл был создан, когда Аманда рассылала запросы и получала ответы. Треть агентов вообще не удосужилась ответить. Джон скачал и этот файл.

Где-то сразу после двух ночи он тихо поднялся наверх. Аманда мирно спала на его половине кровати. Она была такой хрупкой и беззащитной, что у Джона комок подкатил к горлу.

Так как очередность и степень важности всегда помогали Исабель здраво оценить ситуацию, она разделила решение проблемы на три этапа. Первый — заставить Фолкса вернуть обезьян. Для этого она привлекла приматологов с мировым именем, которые основали общество «Люди против эксплуатации обезьян», Франческу Де Росси и Элеонору Мэнсфилд. Это общество год назад очень эффективно защитило права человекообразных обезьян в Испании и продолжало отстаивать интересы приматов в области биомедицинских исследований и в индустрии развлечений. Франческа и Элеонора были уже на пути в Лизард.

Второй этап — найти для обезьян временное пристанище (если Фолкс их отдаст). Так как Исабель уже достигла некоторого прогресса в этом вопросе (она вела переговоры с зоопарком Сан-Диего), то следующим и самым сложным был вопрос постоянного жилья для бонобо. Здание, специально приспособленное для проживания обезьян, могло обойтись в миллион долларов. Даже если бы Исабель нашла университет, готовый финансировать проект с бонобо, она не могла допустить, чтобы они снова оказались в положении выставленных на продажу, пусть даже в результате она сама стала бы их владельцем.

Селия тоже была на пути в Лизард. Несмотря на все протесты Исабель, ей было плевать на то, что она может пропустить экзамены и потерять семестр, куда больше ее волновало то, что отъезд может прервать организованную ею затяжную пытку Питера. Пытка началась сразу после того, как им стало известно о деятельности Питера в Институте изучения приматов. Когда Исабель узнала о намерении Селии сделать его жизнь невыносимой, она испытала что-то похожее на облегчение. Она только боялась, что Селия в своем рвении доведет его до ручки.

Подробностями Исабель не интересовалась, но Селия гордилась своими достижениями и постоянно держала ее в курсе событий. Таким образом, Исабель знала, что Питер ежедневно получает более чем щедрую порцию собачьего дерьма.

(«Это социально значимая деятельность, — объяснила ей Селия. — Я собираю дерьмо на спортивных площадках и переношу его в более подходящее место. Можешь считать это справедливым перераспределением».)

Также Исабель была в курсе того, что под дверь Питера сваливают не заказанные им пиццы, чау-мейн и буррито, а его имя добавлено в список «не обслуживать», который имеется в каждом работающем навынос или на заказ заведении города.

Исабель дала понять, что не одобряет действий Селии, но в душе восхищалась ею. Когда она узнала о работе Питера в Институте изучения приматов, она не раз представляла, как загоняет его в угол и высказывает в лицо все, что о нем думает, но на самом деле она не смогла даже заставить себя снять трубку и выругать хотя бы на расстоянии. У нее была почти патологическая боязнь конфликтов, в связи с чем инцидент с Гари Хэнсоном в «Кухне Розы» казался ей особенно ужасным.

Но у Селии была совсем другая натура, она и не думала отступать, и чем дольше Питер не обращался в полицию, тем более дерзко она действовала. Последним ее достижением была доставка на подъездную дорожку Питера (пока его машина была в гараже) десяти кубических ярдов торфяного мха. Селия настолько увлеклась своей миссией, что уговорила Джоэля и Джавада продолжить дело в ее отсутствие. Исабель надеялась, что ребята будут не так активны, и не потому, что считала, что Питер заслуживает снисхождения, просто после продажи обезьян ближе студентов у нее никого не было, и ей не хотелось, чтобы они угодили за решетку.

Позвонила Франческа Де Росси и сказала, что они с Элеонорой и Марти Шафером, который согласился поработать для их организации, уже на дороге из аэропорта. Так как Марти был одним из тех немногих, кто еще не подписался на «Дом обезьян» и хотел посмотреть это шоу с бонобо, они назначили встречу в баре отеля. Владельцы ресторана заявили, что их заведение ориентировано на семейные ценности, и, несмотря на жалобы посетителей, по-прежнему отказывались транслировать шоу.

Через десять минут после звонка Исабель спустилась в бар и с удивлением заметила в углу Джеймса Хэмиша Уотсона. В баре по большей части собрались операторы, репортеры, обозреватели и даже сотрудники шоу, которые и были гостями отеля. Пять дней назад Уотсон всего пару минут поговорил с Исабель, а его тут же окружили вездесущие журналисты. Он тогда покраснел как рак и поскорее сбежал из бара. Исабель тоже поспешила удалиться, но так как она не афишировала свой приезд в Лизард, ее никто и не преследовал.

Поначалу Исабель боялась, что ее узнают, ведь до взрыва в лаборатории ее снимали и в документальных фильмах, и в новостных репортажах о бонобо. Но никто в «Мохиган мун» не обращал на нее внимания. В конце концов до нее дошло, что с новой челюстью, с новым носом и практически без волос она мало похожа на себя из прежней, как она все чаще теперь об этом думала, жизни.

Исабель, конечно, удивилась, что Уотсон снова появился в баре, но в его поведении была своя логика. Он ведь признался, что дома ему не позволяют смотреть «Дом обезьян». Исабель была уверена, что, чем бы там ни занимался брат жены Уотсона в порнобизнесе, причина запрета была связана с обезьянами.

Людей и привлекала, и смущала сексуальность бонобо. Пусть их сексуальные контакты были краткими, но зато частыми, а их широкие улыбки и гримасы ни у кого не оставляли сомнений, что они получают от этого удовольствие. Казалось, почти все посетители бара находят генитальные ласки самок забавными, хотя и существовало негласное соглашение, что их увеличенные гениталии выглядят отвратительно. Как они могут передвигаться с такими штуковинами? Когда самки развлекались «хока-хока» (что по-конголезски означает контакт лицом к лицу), их гениталии болтались из стороны сторону и были такими яркими и большими, что поначалу значительное число зрителей принимало их за яички самцов. В «Фолкс Энтерпрайсиз» аккуратно исправили эту ошибку и стали акцентировать такие моменты с помощью мигающих субтитров и сигналов клаксона. Работающие мужчины-гетеросексуалы, то есть целевая аудитория шоу, когда поняли, что такое «хока-хока», вполне нормально отнеслись к этому акту. Но вот контакты между самцами радовали их куда меньше. В баре «хока-хока» обычно вызывал смешки. А вот более редкие моменты, когда самцы массировали друг другу зад или мошонку, вызывали недовольные возгласы, и многие краснели. Однако копуляция лицом к лицу, групповой секс и мастурбация вызывали еще большую неловкость, поскольку уж очень напоминали сексуальное поведение людей. На публике даже самые отъявленные циники в такие моменты начинали нервно хихикать или вдруг умолкали и отводили глаза. И так же багровели щеки образованных людей, которые старательно пытались сохранить на лице выражение «мы не отвернемся, этим нас не смутишь».

Именно последняя группа занимала Исабель больше других. Кто-то из журналистской братии заметил, что, хотя бонобо больше не живут в условиях лаборатории, они продолжают «сдабривать» свое общение языком жестов. Это наблюдение плюс экстраординарные компьютерные способности Бонзи (в перерывах между выбором покупок она порой играла в «Пакман») привели к тому, что вырос сегмент зрителей, которых скорее интересовали когнитивные способности бонобо, а не их сексуальность. В «Фолкс Энтерпрайсиз» не могли упустить такую возможность, они наняли переводчиков с языка жестов, и во время трансляций над головой соответствующей обезьяны начали появляться «пузырьки» с текстом.

Исабель решила подойти к Джеймсу Хэмишу Уотсону. Он сидел за стойкой со стаканом пива и не отрываясь смотрел на экран телевизора. Макена обняла Бонзи и повела ее в уголок, чтобы быстро заняться «хока-хока». Засигналил клаксон, замигали титры. Джеймс Хэмиш вытащил из кармана наличные, положил их на стол и пошел к выходу из бара.

Исабель была от него в двадцати футах, она хотела было пойти за ним на парковку, но что-то удержало ее в баре. Устроившись возле стойки, она заказала чай со льдом и стала ждать Франческу, Элеонору и Марти.

Те не заставили себя ждать. Почти сразу после того, как они обменялись приветствиями, по телевизору заиграла мелодия «Splish-Splash».

— Вот, — сказала Исабель, — смотрите.

В баре стихли все разговоры, посетители развернулись к экранам.

Из кранов, которые были установлены над плинтусами в Доме обезьян, хлынула вода. Кто-то из бонобо перебрался повыше (Бонзи и Лола предпочли игровую площадку во внутреннем дворике, в то время как Сэм просто повис на дверном косяке). Мбонго и Джелани пригнулись к полу и ловили ртом струи воды, а потом брызгали друг другу между глаз до тех пор, пока не завалились на спину в припадке беззвучного смеха. Макена присела на корточки напротив форсунки так, чтобы струя ударяла ей в распухшие гениталии. Она перемещалась туда-сюда, выбирая удобный угол, и направляла струю пальцем.

Вода стекала по наклонному полу к центральным водостокам, заполняла их и переливалась через края, потому что водостоки были захламлены объедками, вощеной оберткой от чизбургеров, коробками от фруктов и пластиковыми упаковками. Когда краны наконец выключили, вода поднялась над полом на несколько дюймов. Макена пару раз поплескала руками в воде, потом ей стало скучно, и она решила присоединиться к гуляющим во дворе Бонзи и Лоле.

Саундтрек переключили на еще один знакомый мотивчик — первые бравурные аккорды «Wipeout».

Первое, что сделали бонобо, въехав в дом, — поснимали с петель дверцы шкафчиков в кухне. И теперь Сэм, Мбонго и Джелани каждое утро после смыва грязи и следующего за ним потопа бежали в дальний конец дома и возвращались с этими дверцами под мышками. Там, где начиналась вода, они бросали доски и плыли на них через комнату, точно заправские серфингисты. Когда дверцы переставали скользить по воде, а еще лучше, если они врезались в противоположную стену, бонобо радостно визжали и с важным видом расхаживали по кругу. Потом они брали свои дверцы и вприпрыжку возвращались назад, чтобы начать все сначала. Так они катались, пока вода не уходила через замусоренные стоки, и доски оставались там, где их бросили. Джелани сдался первым и ушел к самкам, а Мбонго и Сэм предприняли еще пару попыток покататься на досках. Когда оказалось, что веселью на воде пришел конец, Сэм удалился из комнаты, как будто ему это было глубоко безразлично, а Мбонго с обиженным видом уселся в углу.

— Даже не знаю, с чего начать, — сказал Марти.

— Ясное дело — с антисанитарии, — сказала Франческа. — Они просто раз в день заливают помещение водой, это нарушение всех норм Ассоциации зоопарков и аквариумов.

— В которой Дом обезьян не состоит, — напомнил Марти.

— Это верно. Но мы можем без труда доказать, что обезьяны подвергаются риску инфекционных заболеваний. Канализационная вода плюс мусор — замечательная среда для ускоренного роста бактерий.

— А Мбонго, к несчастью, постоянно заказывает чизбургеры и не доедает их, — сказала Исабель.

Мало того, что Мбонго объедался чизбургерами, он разламывал нижнюю булочку и вытаскивал маринованные огурчики, которые обычно прилеплял к стенам.

— Они ведь приучены пользоваться туалетом? — поинтересовался Марти.

— Туалетами-то они пользуются, — подтвердила Исабель, — но они их не чистят.

— Бог с ними, с туалетами, — вмешалась Элеонора, — один только уровень бактерий в объедках может быть токсичным. Мы определенно сможем доказать, что беременная самка находится в опасности. Любой биолог или ветеринар это подтвердит.

— Которая из них беременна? — спросил Марти.

— Нижний левый квадрат, — подсказала Исабель.

— И когда появится малыш?

— В любую минуту.

Макена лежала на солнышке во дворе, листала журнал, который держала пальцами ног, и сама себе показывала увиденное на языке жестов. То, что она показывала, сразу превращалось в субтитры в пузыриках.

«Туфля, блузка, помада, котенок, туфля».

Бонобо перевернула страницу и продолжила перечислять:

«Блузка, цветок, туфля, туфля».

Наконец она встала и заверещала на очень высокой ноте.

Бонзи в противоположной части двора играла с Лолой в самолетик. Она замерла с малышкой на голове и прочирикала что-то в ответ.

Макена подошла к Бонзи и стукнула кулаками друг о друга у себя перед грудью. Потом она повторила это еще раз, сопроводив жест продолжительным визгом. Бонзи передала ей Лолу, а сама пошла к компьютеру и заказала пару женских туфель.

Посетители бара изумленно загудели. Марти вытаращил глаза и смотрел то на Франческу, то на Элеонору, то на Исабель.

— Макена любит наряжаться, — пожала плечами Исабель.

Марти закрыл глаза ладонью и тряхнул головой.

— Ладно, — сказал он, опустив руку. — Я думаю, начать надо с жестокого обращения, а вовсе не с несоблюдения санитарных норм. Не факт, что Фолкс расстанется с обезьянами, а если он их и отдаст, то не обязательно Исабель. Надо найти кандидатов в свидетели, что мы сможем сделать, если убедим судью позволить им свидетельствовать, вероятность чего очень невелика, и после этого уже сможем настаивать на опеке. Вот тогда мы вас и предъявим. Но мне надо все обдумать.

— Конечно, — согласилась Франческа.

— Полагаю, их рацион тоже может стать предметом разбирательства?

Исабель молча кивнула. Именно Мбонго оставлял гнить объедки, но из всех бонобо только Сэм выбирал для себя здоровую пищу — зеленый лук, горошек, чернику и цитрусовые. Бонзи переключилась с варенных вкрутую яиц и горошка на диету, состоящую практически из одних «M&M». Джелани обычно заказывал пиццу «Пепперони» и жареный картофель. Макена и Лола не привередничали, а просто брали у других то, чего им хотелось.

Марти подхватил свой портфель и пожал руку Исабель. Они с Элеонор направились к выходу, а Франческа начала собирать свои вещи. На секунду она остановилась и коснулась руки Исабель.

— Все будет хорошо, — сказала она.

Исабель постаралась изобразить что-то похожее на улыбку и кивнула в ответ, она вдруг поняла, что плачет, и смущенно вытерла слезы со щек.

— Я скоро позвоню, — пообещала Франческа.

Через пару минут после их ухода у барного стула рядом с Исабель возникла какая-то женщина.

— Здесь занято?

— Нет, свободно, — мрачно отозвалась Исабель.

— Спасибо. — Женщина грациозно уселась на стул и обратилась к бармену, который стоял к ней спиной: — Кампари с содовой. И луковые колечки. У вас есть луковые колечки?

Бармен вместо ответа бросил на стойку меню.

— Тогда корзинку картошки, — сказала женщина, изучив меню, и бросила его на стойку.

Вскоре у Исабель возникло неприятное ощущение, будто за ней наблюдают. Она повернулась и обнаружила, что ее внимательно рассматривает Кэт Дуглас.

— О боже, это вы, — сказала Кэт.

Исабель чуть не задохнулась и отчаянно замахала бармену, чтобы тот поскорее дал ей счет.

Кэт не сводила с нее глаз.

— Точно, это вы!

У Исабель запылали щеки, она отвернулась.

— Не знаю, за кого вы меня приняли, но вы ошиблись.

Перед ней возникла протянутая для рукопожатия рука.

— Кэт Дуглас, помните меня? Из «Филадельфия инквайер».

Исабель упорно смотрела в стену.

Рука исчезла и через секунду появилась с «Блэкберри», на дисплее которого была фотография Исабель на больничной койке.

— Только не говорите, что это не вы. Кстати, нос у вас что надо. Отличная работа.

— О господи, — простонала Исабель. — Вы можете оставить меня в покое?

Кэт Дуглас со вздохом положила телефон на стойку и растянула губы в улыбке, отчего в уголках ее глаз появились морщинки.

— Хорошо. Я прошу прощения, — она приняла расслабленную позу и чуть склонила голову набок, изображая приветливость. — Давайте начнем сначала. То, что случилось с вами и с обезьянами, ужасно, и, очевидно, вы со своей стороны намерены что-то предпринять. Я была бы так рада услышать, что вы думаете по поводу того, что здесь происходит. Всего несколько коротких вопросов…

— Я не даю интервью. — Исабель развернулась вместе со стулом так, чтобы оказаться лицом к лицу с Кэт, и громко добавила: — Особенно людям, которые способны на подобные поступки!

Она щелкнула пальцами по телефону Кэт, схватила свою сумочку и пошла к выходу. По пути ей стало тошно от того, что в результате этой сцены она перестанет быть невидимкой для посетителей бара.

Кен Фолкс сидел, развалившись в кресле «Аэрон», в зале для совещаний совета директоров и выводил пальцем сальные круги на блестящей поверхности стола.

До рассвета оставался какой-то час. Исполнительные продюсеры были сонными и взъерошенными. Все они — шестеро мужчин и две женщины — были в отглаженных белоснежных сорочках, но лица у них были усталые и припухшие.

Фолкс оторвал палец от стола и внимательно посмотрел на оставленный им рисунок. Он восстановил идеально ровный блеск с помощью подкладки своего шелкового галстука, но перед этим наклонился вперед и подышал на столешницу. Потом Фолкс задумчиво посмотрел на палец и рассеянно провел им по губам. Его финансовый директор тем временем демонстрировал серию слайдов «Пауэр пойнт». Красная линия на графике шла зигзагом, а потом резко падала вниз.

— Последняя строка, — сказал финансовый директор. — Зрители не клюют, несмотря даже на то, что мы предлагаем скидки на долгосрочную подписку.

— А что с краткосрочной?

— Прекрасно. Великолепно. Просто блестяще. Но при подписках на день проект тут же вылетит в трубу.

— Сделайте так, чтобы они покупали минимум на неделю. Пускай подписка обновляется автоматически, пока человек специально не заявит о ее отмене.

— Невозможно. Практически все наши продажи на данный момент — это подписка на сутки — бизнесмены на конференциях и тому подобное. Они каждый день меняют отели.

— А компьютерные подписки и обычные зрители?

— Эти не подсаживаются.

— Почему? — требовательно спросил Фолкс.

Все взгляды обратились к одному продюсеру, он вздохнул и выпрямился в кресле.

— Обезьяны много занимаются сексом, это забавно, но и только. До сих пор не произошло ни одной ссоры. Нет интриги. Надо подбросить им что-то увлекательное.

— Что? — спросил Фолкс, его серые глаза пристально смотрели на кривую графика.

— Драму, комедию, что-то неожиданное. Ругань, коалиции, предательство. Все, что зритель ждет от реалити-шоу, — сказал один из продюсеров. — Надо создать напряжение, — он вдруг встал, отошел от стола и упер руки в боки, неосторожно продемонстрировав всем пятна от пота под мышками. — Господи боже мой! Люди всегда враждуют. Даже сурикаты, прости господи, «Поместье сурикатов» продержалось на «Энимал плэнет» несколько лет. Что за хрень с этими обезьянами?

— Может, привлечь зрительскую аудиторию? — предложил кто-то.

— И как, черт подери, ты намерен это сделать? — поинтересовался Фолкс. — Забросишь к обезьянам на недельку какую-нибудь протухшую знаменитость?

Эта реплика вызвала бурную реакцию.

— Рона Джереми!

— Кармен Электру!

— Верна Троера!

— Всех троих сразу!

Перспективы были блестящими. Продюсеры задумались. Казалось, даже Кен Фолкс предался мечтам.

— Нет, — в конце концов проговорил он, — нам никогда этого не застраховать. Но нам и правда необходимо что-то предпринять. Влезьте к ним, вынудите их на какое-нибудь действие.

— Обезьяны живут своей жизнью — это главное условие шоу, — возразила женщина-продюсер со съехавшим набок шиньоном.

— Все можно изменить, — резко возразил Фолкс.

Директор по маркетингу начал стучать ручкой по столу. Все посмотрели в его сторону. Он перестал стучать и подался вперед.

— А может… — начал директор и не закончил.

Он коснулся рукой подбородка и мечтательно посмотрел в потолок.

— Что — может? О чем ты? — Фолкс выпрямился в кресле.

— Как вам, — снова заговорил директор по маркетингу, только на этот раз медленнее, и широко развел руки в стороны. — Как вам «Прайм-тайм в Доме обезьян»?

Он дал коллегам время пофантазировать.

— Обезьяны — главные двадцать три часа в сутки. А потом, в один прекрасный день, мы делаем что-то, что изменяет их привычный образ жизни. Что-то… — директор расправил плечи. — За что проголосуют телезрители. Те, кто платит. Те, кто купил подписку на месяц. Двадцать три часа обезьяны делают что хотят, но один час они делают то, что выберут подписчики на месяц.

— Двадцать три против одного.

— Похоже, это сработает.

— Похоже?

— Скорее всего реакция будет длиться до следующего… вмешательства. Мы притормозим, а потом дадим следующий час бесплатно. Зацепим зрителя, они станут подписываться, чтобы узнать, что будет дальше. Пакет на двадцать четыре часа приведет их к следующему сегменту «Прайм-тайм». Но если им захочется голосовать за то, что будет дальше, придется купить подписку на месяц.

— Нужен старт, — сказал финансовый директор и щелкнул пальцами. — Порно, пистолеты с пистонами, что-нибудь этакое.

— Военное видео и пистолеты с пистонами. Порно и секс-игрушки.

Уголок рта Фолкса едва заметно приподнялся и замер.

— За дело, — сказал он.

Когда Джон увидел статую ящерицы на парковке у мотеля «БуканьерБуканьер Инн», сердце у него упало. Ящерица была шестнадцати футов высотой, на ней был джинсовый комбинезон и соломенная шляпа, а в лапах она держала здоровый плакат:

А ниже с подсветкой: «Свободных мест нет». «Нет» мигало.

Двухэтажное здание, построенное из шлакоблоков, было выкрашено под цвет микстуры «Пепето-бисмол». Кондиционеры на окнах крепились с помощью фанеры и фольги, они гудели и лили струйки на асфальт. Посыпанная гравием парковка была забросана банками из-под пива и упаковками от фастфуда. У стены рядом с контейнером для мусора притулился торговый автомат. Через дорогу от гостиницы располагались два заведения. Одно, судя по потухшей вывеске, которая висела почти вертикально и гласила «Клиника хиропрактики», уже прекратило свое существование. Другое, ресторан «У Джимми», предлагал комбинацию ленч-бокс/пицца. На проволочной ограде Джон увидел несколько пар обуви. Он знал, что так банды наркодилеров метят свою территорию. Но здесь, в Лизарде? Джон бросил взгляд вдоль ограды и приметил пару шпилек, которые, перед тем как забросить на ограду, аккуратно связали друг с другом.

А еще был бассейн с подозрительно синей водой. Четыре привлекательные женщины в бикини отдыхали, расположившись в белых пластиковых шезлонгах. У них были длинные волосы и кожа цвета меда. Джон не заметил ни одного изъяна, если не считать откровенных дорог на руках у женщины в ярком гавайском платье, которая, раскачиваясь, как утка, шла к своему номеру на втором этаже. Очевидно, она восприняла присутствие загорающих как личное оскорбление, потому что через каждые несколько футов с ненавистью мерила их взглядом. Любопытство престарелого мужа оскорбило ее еще больше, и она затолкнула его в номер, как только он открыл дверь.

Джон припарковал машину и прошел в офис. Колокольчик над стеклянной дверью просигналил о его прибытии.

Офис был обшит панелями из темного дерева, как какой-нибудь подвальный притон. В углу стояла искусственная елка, украшенная хилыми гирляндами и картонными освежителями воздуха в форме елки. За ламинированной стойкой переносной черно-белый телевизор показывал «Дом обезьян». В нижнем левом квадрате обезьяна жарила на газовой плите пастилу. В квадрате над ним другая обезьяна радостно нажимала на кнопки клавиатуры, а вторая с восторгом за ней наблюдала. В правой половине экрана одна обезьяна подстригала другую, а та в это время подстригала себе ногти.

— Что угодно? — спросил Джона толстый мужчина, сидевший за стойкой во вращающемся кресле.

Он так и сидел, сцепив руки на животе, и даже не потрудился встать. Неустойчивый вентилятор, украшенный мишурой, был нацелен прямо на его потную лысину. Из горловины майки, которая, вероятно, когда-то родилась белой, но сейчас вся была в потных разводах, торчали курчавые седые волосы.

— Хочу заселиться.

— Имя?

— Джон Тигпен.

Джон ждал. Если кто-то и собирался сострить по поводу его фамилии, то именно этот парень. Но этого не произошло. Мужчина поднял с кресла свое внушительное тело и снял с доски у себя за спиной единственную связку ключей.

— Вы опоздали, — сказал он и швырнул ключи на стол.

— Самолет задержали.

— Можно было и позвонить.

— Извините.

Джон взглянул на часы и нахмурился. Он заглянул в «Стейплз» возле аэропорта, чтобы распечатать и отослать в Нью-Йорк полдюжины корреспонденций, но все равно был еще только полдень.

— Кредитку, — сказал толстяк.

— Моя компания, что, не оплатила номер?

— Нет.

— Вы не могли бы проверить?

— Никто ничего не оплачивал. Вам еще повезло, что я не сдал ваш номер, — мужчина зло посмотрел на Джона из-под «брежневских» бровей.

Джон достал кредитку и бросил ее через стойку толстяку. Он хотел сделать это изящно, чтобы она приземлилась прямо перед ним, но она вместо этого полетела, как фризби. Мужчина подхватил ее на краю стойки, воткнул в кассовый аппарат и провел по ней слайдером. Потом сунул Джону картонный бланк и бросил ручку с высоты в десять дюймов.

— Распишитесь. Тридцать девять долларов ночь, если в номере что-нибудь испортите, оплачиваете отдельно. Все ясно?

— Да, — Джон откашлялся.

— У вас на депозите четыре сотни баксов. Никаких исключений. Вздумаете смотаться ночью, мы их забираем. Вот…

Толстяк швырнул Джону пронумерованный пластиковый жетон, тот ударился Джону об грудь и упал на пол.

— Положите на приборную доску, чтоб видно было, иначе вашу тачку укатят. Простыни и полотенца мы пересчитываем. Ваш номер сто сорок два. Идите вдоль стены снаружи.

Джон положил кредитку обратно в бумажник, поднял жетон с замызганного ковра, положил ключи в карман и отправился на поиски своего номера.

Когда Джон открывал дверь в свой номер, одна из женщин возле бассейна, рыжеволосая, с осиной талией и какой-то блестящей штучкой в пупке, улыбнулась ему и откинула назад голову, из-за чего ее густая грива веером рассыпалась за спиной. Рыжие и красные пряди засверкали на солнце. Джон испугался, что этот жест может быть предложением, и быстро отвернулся, но все же отметил про себя, что точно такие же волосы еще совсем недавно были у Аманды.