Мы очень хорошо осведомлены о ходе политических и военных событий того времени. Благодаря подробным записям летописцев, особенно киевских, перипетии внутренних смут, внешних войн, дипломатических интриг могут быть восстановлены буквально по дням. Естественно, благодаря этому раскрываются и характеры действующих лиц — через дела, а не через оценки. Последние могут оказаться весьма неожиданными — как в случае с «добрым и кротким» Владимиром Давыдовичем. Дела же князей, особенно в пору распрей, представляются довольно однообразными и характеризуют их не с лучшей стороны. Перед нами предстает череда властолюбцев, честолюбцев, клятвопреступников, узурпаторов, к тому же циничных и лицемерных демагогов — эти качества, в большей или меньшей степени, были присущи всем тогдашним правителям. Поминутно уповающий и ссылающийся на Божью помощь Изяслав Мстиславич производит на нас несколько иное впечатление, чем на современников, веривших, что его временные успехи и вправду объяснялись небесным Промыслом… Впрочем, сам этот Промысел у летописцев оказывается скорее похож на античный фатум, благосклонный сегодня к одним, а завтра к другим. Поскольку замараны клятвопреступлением оказывались практически все участники распри, поражение любого выглядело как справедливая кара. И все князья стремились вступить с Богом в «личные», «вассальные» отношения, привлечь Его на свою сторону — благочестием, строительством церквей и монастырей…

Лишь слабые оттенки характеров проступают в летописных строках. Ясно, что Изяслав Мстиславич и Святослав Ольгович, в отличие от склонных примыкать к сильнейшему Давидовичей, были мужественны и решительны, всегда готовы к войне за свои интересы. Ясно, что Вячеслав Владимирович был миролюбив и действительно «кроток», с легкостью уступал свои права; его поведение являло собой жалкую пародию на смирение его отца. Уступки Владимира Мономаха останавливали вражду князей, уступки же Вячеслава лишь разжигали ее, нанося вред Русской земле, на интересы которой он любил ссылаться. Пожалуй, алчный, не спускавший врагам и «долгорукий» Юрий Владимирович был более достойным сыном своего родителя — по крайней мере, он действительно мечтал сплотить под своей рукой всю Русь. Далеко не все князья с равной охотой наводили на Русь степняков; впрочем, Изяславу Мстиславичу с его венгерскими родственниками в этом не было нужды. Да и «свои поганые», «черные клобуки», всегда были под рукой у киевского великого князя. У Святослава Ольговича же и Юрия Долгорукого именно половцы были свойственниками или даже родственниками: Святослав, наполовину половец, сам первым браком, видимо, был женат на половчанке. Едва ли Степь была для него столь же чужой, как для страдавших от разора во время его походов горожан и селян Киевщины. Да и разница в том, были разорители княжескими дружинниками или кочевниками, для жителей Руси была только одна — далеко ли угонят в полон от дома, есть ли шанс вернуться… Свои жгли и грабили не «хуже» чужаков.

Итак, даже проявления характеров князей в их политике часто не так однозначны, как кажутся при поверхностном взгляде. Их поведение в быту, со своими семьями остается совершенно закрытым для исследователя, отчасти потому, что «домашнего» бытия, отдельного от общественного, знатный человек Средневековья не имел. Вся жизнь князя проходила в походах, управлении подданными, развлечениях и пирах с дружиной и собратьями. Смыслом этой жизни по определению было именно властвование — в идеале справедливое и милосердное, христианское. Это дает понять единственный памятник, из которого мы можем получить информацию об образе мыслей древнерусского князя из первых рук, — «Поучение Владимира Мономаха детям». В нем есть советы по семейной жизни, но их ничтожно мало по сравнению с советами по устроению жизни государственной.

Жен полагалось любить, по слову апостола Павла, — об этом напоминает и Мономах. Как и повсюду, на Руси воинская культура выработала на народных и библейских основах образ идеальных супружеских отношений: верная и любящая жена ждет мужа из похода, следя за его достоянием, он мечтает о ее объятиях, но может прийти час, когда ей придется оплакивать погибшего или тосковать о плененном. «Плач Ярославны» в «Слове» — наиболее известное и яркое воплощение этого образа любви, пылкой, жертвенной, изнемогающей в разлуке. Однако в реальности идеал, увы, не всегда обретал воплощение именно в супружестве. Как и во все времена, бывало, что князья бросали судьбы своих государств на алтарь страсти к неравным. Так, Ярослав Осмомысл, отец Ярославны, предназначил престол сыну от наложницы, вызвав тем самым страшную смуту в Галиче.

Любил ли свою вторую жену Святослав Ольгович? Скорее всего, любил, иначе не женился бы вопреки воле епископа, вступив в конфликт с только что обретенным городом. Если бы брак заключался из каких-то политических соображений, то, надо думать, запрет Нифонта перевесил бы их. То, что Игорь не был их последним ребенком, свидетельствует о том, что чувства Святослава не остыли и в начале 1150-х годов, когда княгине было уже около тридцати. О наличии у Святослава наложниц ничего не известно. Если Олег, как обоснованно считается, был сыном от этого же брака, то у супругов родились три сына и три дочери (помимо жены Романа Ростиславича и родившейся в 1149 году Марии, это еще и неизвестная по имени жена Владимира Андреевича Дорогобужского [10] ) {132} .

Образ князя, готового умереть, лишь бы не видеть пленения супруги и детей собственным двоюродным братом, — неоднозначный для нас, но вполне вписывавшийся в представления того времени и того социального слоя о любви и чести. Образ князя, берущего с собой жену на сносях то на съезд, то в военный поход или покидающего ее накануне родов ради похода, — еще более неоднозначный на современный взгляд. Но у летописца эти поступки вызывают, кажется, лишь легкое удивление. Когда обязательства супружеской любви и княжеско-воинской чести вступали в противоречие, следовало либо выбрать что-то одно, либо соединить их — исполняя долг вождя, не разлучаться с супругой.

Итак, жена была очень дорога Святославу. Семья же как таковая вряд ли являлась для него большей или же меньшей ценностью, нежели для его сородичей. Семья — средство продолжить династию, сохранить и усилить свой род. Преданность ей — часть преданности роду в целом, часть долга властителя. Создание семьи, обзаведение потомством не являлись для князей самоцелью. Игорь Ольгович был женат, но детей у него не было. Однако не это помешало ему занять великокняжеский престол. Несмотря на бездетность, он какое-то время числился главой Ольговичей — отсутствие у него наследников было даже выгодно родственникам, поскольку не увеличивалось число будущих конкурентов. Не столь высокая, как в народе, но всё же нередкая и в княжеских домах детская смертность не позволяла чересчур прикипать душой к еще неокрепшему потомству. У большинства князей рождалось много детей, и про многих мы знаем, что они не дожили до зрелости. Тем больше дорожили выжившими. Любовь к детям для князей была и естественным стремлением души, и предписываемой добродетелью. «Поучение» Мономаха — достойный памятник искреннему слиянию того и другого в сердце одного из образованнейших государей своего времени.

Так что можно не сомневаться, что Святослав лелеял второго сына — с того момента, как стало ясно, что мальчик благополучно перенес все треволнения первых месяцев жизни, коими, собственно говоря, был обязан отцу. То, что Святослав ценил сына и возлагал на него надежды, видно уже из данных ему имен (как говорилось выше, оба имени он мог получить в честь Игоря Ольговича). Впрочем, главной надеждой, а к тому времени уже и почти соратником отца был юный Олег Святославич — полный, по светскому имени и отчеству, тезка деда-«Гориславича» (возможно, его крестильное имя было Феодосии, хотя по этому поводу и есть серьезные сомнения {133} ).