Шрифт:
Между тем Гза вторгся в Посемье и подошел к Путивлю, где, рассказывает «Слово», дожидалась мужа Ярославна. Разорив окрестные села, Гза подступил к городу, но его успехи в итоге оказались скромнее, чем у Кончака: он смог лишь сжечь острог и с тем возвратился восвояси {264} .
В «Слове» за описанием разгрома Игоря и скорби Руси следуют два вставных эпизода, ранее, вероятно, бытовавших как отдельные песни: «Вещий сон» с последующим «златым словом» Святослава и «Плач Ярославны». Они сильно различаются по жанру и содержанию и столь же сильно выделяются из остального текста «Слова». Первый — публицистический призыв, причем голос князя незаметно сменяется голосом самого «песнотворца», называющего князей не «братьями», а «господами». Второй — лирическая песнь о потерянном муже, без всякого «политического» содержания.
Святослав, подобно героям многих былин, узнаёт о поражении двоюродных братьев благодаря сну:
А Святослав мутный сон видел в Киеве На горах. «Ночью с вечера одевали меня, — рек, — Черными полотнами на кровати тисовой, Черпали мне синее вино, с горем смешанное, Сыпали мне колчанами поганых толковин [24] Великий жемчуг на лоно, Меня нежили. Уже доски без конька в моем тереме Златоверхом. Всю ночь Бусовы вороны [25] граяли У Плесньска на оболони, где дебрь Кисаня [26] Понеслись они к синему морю». Сказали бояре князю: «Уже, княже, горе ум полонило. Се, ведь два сокола слетели С отчего злата стола Доискаться града Тмутараканя Либо же испить шеломами Дона. Уже соколам крылья подрезали Поганых саблями, А самих их опутали Путами железными. Настала тьма в третий день: Два солнца померкли ведь, Погасли столпа багряных два, И в море погрузились, И с ними молодые месяцы, Олег и Святослав, Тьмою оба поволоклись. На реке на Каяле тьма свет покрыла: По Русской земле простерлись половцы, Как барсово гнездо, И великое буйство хинам [27] подали. Уже понеслась хула на хвалу; Уже бьется нужда о волю; Уже свергнулся Див на землю. Се ведь готские красные девы Запели на брегу синего моря, Звеня русским златом, Поют время Бусово, Лелеют месть Шаруканову. А мы уже, дружина, лишь ждем веселия».24
Возможно, имеются в виду чужеземцы-язычники, говорящие на неизвестных языках.
25
Именование воронов-падальщиков «бусовыми» вполне может представлять метафорический оборот, связанный с преданием о повешенном готами короле антов Бусе (Бозе) (IV век), о временах которого поют далее готские девы из Крыма.
26
Одно из нерасшифрованных мест «Слова». Где находилась «дебрь», неизвестно.
27
Хины — языческий народ, изредка упоминаемый в древнерусских памятниках, как правило, в метафорических оборотах, который предлагается отождествлять с различными этносами, в том числе с гуннами, балтами, финнами, чжурчжэнями, китайцами, монголами.
Для историка здесь важно упоминание Олега и Святослава. Много было споров — почему названы именно эти два князя (точнее, князь и безудельный княжич)? Почему не упомянут Владимир? Под «четырьмя солнцами» в «Слове» бесспорно имелись в виду Игорь, Всеволод, Святослав и Владимир. Ответ, как представляется, довольно прост и печален. Ни Олег Игоревич, ни Святослав Ольгович после злосчастного похода в источниках не упоминаются ни разу. Очевидно, оба они так и не вернулись на Русь, умерев в половецком плену. Что же касается Владимира, то его судьба отличалась от судьбы Игоря и Всеволода, не говоря уже о безвестно сгинувших родном и двоюродном братьях. В плену юный путивльский князь все-таки женился на сговоренной за него ранее дочери Кончака.
Далее в поэме следует «злато слово, слезами смешанное». Святослав одного за другим призывает на помощь князей, но поддержки их, как и в реальности, не видит:
Но вот зло — князья мне не пособие: В ничто сия година обратилась. Вот, у Рим[ова] кричат под саблями половецкими, А Владимир страждет от ран — Горе и тоска сыну Глебову!Перед слушателем или читателем «Слова» один за другим проходят те, кого «песнотворец» хотел бы видеть мстящими за Игоря. Вот черниговский князь Ярослав со своими боярами и служащими ему кочевниками:
Те ведь без щитов с засапожниками [28] Кличем полки побеждают, Звеня в славу прадедовскую.Вот «великий князь» Всеволод из Владимира с покорными ему — о чем без приязни вспоминали в Киеве и Чернигове — «удалыми сынами Глебовыми» из Рязани и Мурома:
Ты ведь можешь и Волгу веслами расплескать, А Дон шеломами перелить. Вот Рюрик и Давыд Ростиславичи: Не ваши ли вой злачеными шлемами По крови плавали? Не ваша ли храбрая дружина Рыкает, будто туры, Раненные саблями калеными На поле незнаемом? Вот галицкий Ярослав Осмомысл: Высоко сидишь ты На своем златокованом столе, Подпер горы Угорские Своими железными полками… Грозы твои по землям текут, Отворяешь ты Киеву врата…28
Засапожник — нож или кинжал, носимый за голенищем сапога.
Вот князья Волынские: братья Мстиславичи во главе с Романом Владимирским и двоюродные им Ярославичи:
Где же ваши златые шеломы И сулицы [29] ляшские, и щиты?А вот и не чужие киевскому князю полоцкие Всеславичи, занятые собственными распрями. Один среди них достойный — шурин Святослава Изяслав Василькович, — но и он, не дождавшись помощи от братьев, пал в битве с литовцами, «изронил жемчужную душу из храброго тела»…
29
Сулица — короткое копье.
Никто из князей не спешит постоять «за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича». В печали завершает поэт «златое слово»:
О, стонать Русской земле, поминая прежнюю годину И первых князей! Того старого Владимира Не пригвоздить было к горам Киевским; И ныне стоят ведь стяги Рюриковы, А другие — Давыдовы, Но врозь их хвосты развеваются, Копья поют!Между тем в Путивле, пережившем половецкий налет (о чем в «Слове» не говорится), тоскует о супруге Ярославна. В поэтическом мире «Слова», где география подчинена эпическим законам, где Дон и Дунай, как в народных песнях, отмечают границу иного мира, плач княгини разносится далече:
На Дунае Ярославнин глас слышен, Кукушкою безвестной рано кличет: «Полечу, — говорит, — по Дунаю кукушкою, Омочу шелков рукав в Каяле реке, Утру князю кровавые его раны На крепком его теле». Ярославна рано плачет В Путивле на забрале, говоря: «О Ветер, ветрило! Зачем, господине, так сильно веешь ты? Зачем мечешь ты хиновские стрелы На своих неустанных крыльях На моего лады воев? Мало тебе разве в выси Под облаками веять, Лелея корабли на синем море? Зачем, господине, мое веселие По ковылю развеивать?» Ярославна рано плачет В Путивле городе на забрале, говоря: «О Днепр Славутич! Ты пробил собой каменные горы Сквозь землю Половецкую. Ты лелеял на себе Святослава насады До полка Кобякова. Взлелей, господин, моего ладу ко мне, Дабы не слала к нему слез на море рано». Ярославна рано плачет В Путивле на забрале, говоря: «Светлое и пресветлое Солнце! Всем тепло и прекрасно ты, Зачем, господин, простерло горячие Свои лучи на лады воев? В поле безводном жаждою им луки спрягло, Горем им колчаны заткнув».