— А тебе не кажется, что, если всё будет возможно, будет попросту неинтересно?

— Это почему же неинтересно?

— Ну вот есть ты, такой кудрявый, глазастый, одно ухо у тебя чуть короче другого, зуба не хватает, можно сказать, неповторимая личность, и вдруг тебя размножат аппаратом, и вместо одного Алика — сто Аликов. Как ты почувствуешь себя в такой компании? Как узнаешь, где ты, а где не ты, голова кудрявая? Это ужасно, по-моему!

— Э, чепуха! — резко, чуть не огрызаясь, воинственно вытаращив глаза, пошёл в наступление Алик. — Зачем нам встречаться в одной компании? Что нам, делать нечего больше? Нам просто будет некогда — дел у всех по горло…

— А у тебя какое дело?

— Я буду заниматься космогеологией.

Удивительна простота, с какой Алик перешёл с ней на «ты». Он видел в ней равную себе, и, кто знает, может, это было действительно так, ибо разве душа, испытывая тяготение к другой душе, обязательно должна справляться о возрасте её владельца?

Фантазии Алика испарялись так же быстро, как и возникали. Не то чтобы Александра Ивановна поспевала за ним — это было невозможно, но душа её была открыта для него, как сухая почва для дождя, и неравенство их поэтому не имело значения. Она без усилий входила в его мир, не очень-то ориентируясь в нём, но принимала его в целом, — и этого было достаточно. Больше того, она позволяла себе критиковать, отпускать иронические реплики, сомневаться, но сомневалась в частностях, не подвергая сомнению его мир как целое, и потому реплики её, порой ядовитые, не только не сбивали, наоборот, они подстёгивали фантазию Алика. Споры только сильнее привязывали их друг к другу, и это было, наверно, как в любви, где всё кажется понятным и в то же время всё необъяснимо.

Через несколько дней, несмотря на протесты Александры Ивановны, он увязался за ней на базу книготорга. Постепенно Алик стал неизменным её спутником и взял на себя некоторые важные обязанности — первым, например, входить в квартиры.

Выглядело это примерно так. Александра Ивановна где-то ещё внизу, Алик же, вскинув рюкзак на плечи, изучает фамилии на табличке.

— Петровы, Шнейдеры, Манукянцы. Баба Шура, — кричит он, — мы сюда не входили?

Он держит палец на кнопке звонка до тех пор, пока не послышатся шаги. В дверях показывается полная женщина в домашнем халате.

— Здравствуйте.

— Тебе, мальчик, кого?

— Вас, — отвечает он, заглядывая в коридор.

— За макулатурой, что ли?

— Совсем наоборот. Мы хотели предложить вам книги. У нас есть очень дефицитные, нигде не достанешь: «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле, «Божественная комедия» Данте…

— Спасибо, я божественное не читаю.

Женщина собирается захлопнуть двери, но Алик вставляет ногу в проход и применяет испытанную уловку:

— А у вас дети есть?

— Взрослые дети, у них уже свои.

— Значит, внуки есть? Тогда посмотрите — тут у нас книжка «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше», один экземпляр, учтите. Ни за какие деньги не достанете.

Входят уже вместе, Александра Ивановна и Алик, дверь в квартиру остаётся открытой, заглядывают соседи.

Понятно, далеко не в каждой квартире удавалось развернуть книжный базар, но после иного захода Алик уносил за плечами заметно полегчавший рюкзак. Он подкидывал его на худеньких, остро торчащих лопатках и подмигивал:

— Кутнём?

Они усаживались на скамейке, подсчитывали выручку, просматривали книжные остатки — она знала, кто мог бы купить их, но идти было далеко, а день солнечный, ясный, душный от запахов горячего асфальта и сирени. Александра Ивановна докуривала сигарету и трепала Алика по голове.

— Ах, кавказская душа твоя! Кутнём, так и быть!

И кутили. В местном парке отдыха Алик катался на аттракционах, кружился на каруселях, а потом они вместе покатывались со смеху перед кривыми зеркалами, со страхом следили за спиралями отчаянных мотоциклистов, а затем устраивались в кафе, пили соки и ели мороженое. Александра Ивановна, обессиленная после аттракционов, слушала, как болтает Алик, устало отбивалась от его попыток втянуть её в дискуссию.

— Давай лучше помолчим.

— Нет, баба Шура, ты подумай только: летим мы на фотонной ракете в сторону Кассиопеи — год туда и год обратно, возвращаемся, идём к кафе, где мы сейчас сидим, и что же? Ни парка отдыха, ни кафе, весь город совсем другой. А знаешь почему? Потому что два года а фотонной ракете равняются ну, скажем, двумстам земным годам. Ничего удивительного — простой парадокс времени!

— А тебе не жаль будет, вернувшись, не застать никого из родных и знакомых?

— Конечно, жаль, — Алик вздохнул, — но что поделаешь, науки не бывает без жертв…

— А кого бы взял с собой?

— Так мы же с тобой полетим!

Во всех его сногсшибательных фантазиях она была непременным соучастником, и непонятно ей было, отчего это он, живой, развитой мальчишка, предпочитал её сверстникам, дворовым мальчишкам. Её огорчало невнимание Алика к родителям. Это оживляло в ней тайную боль, потому что, глядя на Алика, она думала о сыне, о его отчуждённости и укоряла себя.