Неделя вроде пустяк, а ждать нельзя, и Ефим идёт к деду Мануйле, у которого свой конь — от районной конторы заготутиля. От колхоза он не зависит, гоняет целыми днями по деревням, меняет промтовары на тряпьё, невыделанную кожу, рога и копыта.

Дед жмётся.

— Конь-то у меня плёвый, к тяжёлой работе непривычен. Ну ладно, — всё же обещает. — У Клыка попроси брёвен-то с десяток, а мне лишек отдашь. Сарай эвон подбился снизу, поменять надо…

Захватив исправленную речь и контрольную по химии, Истратов идёт в правление. Клычков приветливо кивает — садись, дескать. Потом пристально смотрит на Ефима, что-то вспоминая, и хмурится.

— Федька в школу пару дней не походит. Извозился где-то, подлец, опять простудился. Что ни день, из школы придёт, мать одёжку выкручивает. Ерунда какая-то…

Истратов открывает портфель, кладёт на стол речь и контрольную.

— Это уж я виноват, — улыбается Истратов. — Мосток через ручей не проложил, а они, прыгуны, так и скачут через ручей. Вот и твой доигрался…

Григорий багровеет и вызывает Германа Изотова.

— Сейчас же мне Кныша достань! И чтобы немедля в школу!

Зажав под мышкой портфель, Истратов идёт по деревне, шлёпая по лужам. Из окошка кричит ему Пантелей Венедиктыч.

— Ефим, а Ефим, заходи повечерять…

— А что такое?

— Дело-то какое: пенсию поднимают мне…

— На здоровье, Венедиктыч.

— Так ты заходи, будь гость дорогой…

— Некогда мне, Венедиктыч.

Истратов торопится к дому на косогоре, рядом с бывшей церковью и садом. Открывает калитку, проходит в просторные сенцы и долго оттирает метлой сапоги.

В избе никого. Печь, ещё не остывшая от жара, стол возле окна, посуда, прикрытая рушником в петухах. Портрет Ленина на стене, на подоконнике приёмник. Истратов прислушивается — из светёлки тихое сопение. Он снимает сапоги, портянки заталкивает в голенища и топает по половицам в светёлку. Коврик, сундук, рамка с карточками на стене. На постели, перевязанный бабьим шерстяным платком, Федька Клычков — горячий весь, красный, белые волосики растрёпаны на влажном лбу. Он открывает глаза, испуганно смотрит на Истратова.

— Мамки нету.

— Я не к ней, я к тебе.

Федька тужится подняться и снова падает на подушку. Истратов присаживается на табуретку, ладонью касается Федькиного лба.

— Где же ты простыл?

Федька пыхтит, морщится и прячет глаза.

— Прыгал небось?

— Мамка сейчас придёт.

Федька беспомощно пытается подняться, чтобы взглянуть в окошко.

— Лежи. Без мамки обойдёмся.

— Вы не ругайтесь.

— Я не ругаться пришёл. Проведать.

— Это всё Мишка. «Пойдём, — говорит, — дураки только дорогой ходят».

— Ладно, ладно, заливай. Чем это от тебя пахнет так?

— Мамка подсолнечным маслом натёрла. Чтобы не кашлял.

— Ну, ну. Это хорошо. Вкусно пахнешь. Не скучно лежать?

— Нет.

— А об чем думаешь?

— Да так…

— А всё же?

Федька жмётся, с трудом выпрастывает руку из-под платка, вытирает мокрый лоб, конфузится.

— Я скажу, а вы смеяться не будете?

— Если что смешное, может, и посмеюсь.

— Нет, вы не смейтесь.

— Ну давай, давай.

— Я такую штуку одну придумал. Чтобы летать.

— Ну-ну!

Федька подтягивается, упирается спиной в подушки, сквозь платок виднеется тельце. Истратов подтыкает с боков одеяло и радостно-внимательно ждёт. Мальчонка совсем оттаивает, глаза его горячечно брызгают от возбуждения.

— Я как закрою глаза, так всё прыгаю и прыгаю…

— Это как же?

— А вот так. Прыгаю и в воздухе держусь как птица. Отчего так — птица летает, а мы не можем? Вы мою Маньку не видели?

— Кто такая?

— Я вам сейчас, — он куда-то порывается, но Истратов укладывает его.

— Лежи, лежи, ты мне так, на словах.

— Это у меня галка живёт. Наверно, под кроватью.

Федька выжидательно смотрит на учителя. Истратов лезет под кровать, кряхтит, видит — галка, пытается взять её, но она шипит и забивается в угол. Он вытаскивает её и отпускает. Галка забивается за сундук. Истратов отряхивается и садится рядом.