«Странно, очень странно», — не уставала я повторять про себя, как будто внутри меня сорвалась какая-то пружина и теперь толкала по кругу механизм, ведающий проворачиванием в моем мозгу именно этих слов: «странно, очень странно».

— Я велел подогнать ваш «Ягуар» к клубу, — сказал Дмитрий Филиппович. — Он же оставался возле администрации.

Я молча кивнула…

Дорога летела за окном моего «Ягуара», как серая лента, стелющаяся плавными извивами, изредка вскидывающаяся словно в тщетном усилии налипнуть на лобовое стекло. Устала? Не дорога, конечно, — я? Может быть.

Боковое мое окно было открыто, и в висок била упругая струя прохладного предночного воздуха, но мне все равно было душно и нелепо. На душе неспокойно. Еще бы, день получился бурный, насыщенный, несмотря на то, что воскресенье.

Пока я избежала посещения увеселительного вечера у Кульковых. Но такие сборища у них, как я пару раз уясняла на собственном горьком опыте, имели обыкновение заканчиваться с первыми проблесками рассвета и последними проблесками водки на дне стаканов. Поэтому не исключено, что, заметив мое возвращение, за мной придут и меня сволокут в дом Димы и Юли, где заставят алкогольные напитки пьянствовать и безобразия нарушать. Такому обаятельному человеку, как господин Кульков — а будучи навеселе, он и вовсе неотразим, несмотря на далеко не фотомодельные внешние данные! — отказать сложно.

Спать не хотелось. Да и домой, откровенно говоря, тоже. Ночь предвиделась восхитительная, и я неожиданно для себя самой, проехав мимо дома, свернула по спускающейся к Волге дороге — мимо ограды особняка, в котором жил сосед-»авторитет», мимо залегших бесформенными тенями молодых деревьев в позапрошлом году высаженной лесополосы.

И выехала почти на берег.

От реки меня отделял только черный влажный овраг, дышащий сыростью и неясной тревогой. Откуда она, эта тревога? Как об этом поется в довольно известной песне: «дом стоит, свет горит, из окна видна даль — так откуда ж взялась печаль?»

Я притормозила машину и включила запись разговора Лозовского и Дмитрия Филипповича, уверенная, что ничего сенсационного не услышу. Иначе все было бы по-другому.

И оказалась права. Речь шла не только о комбинате Войнаровского, но и о пакете акций, который хотелось получить Лозовскому.

Среди всего прочего заслуживал интереса фрагмент, начинавшийся с реплики олигарха:

«— Дмитрий Филиппович, у меня есть информация, что господин Фиревич вовсе не так очевидно не заслуживает доверия со стороны директоров „Диаманта“.

— Что вы имеете в виду?

— Что господин Войнаровский инспирировал задержание Фиревича, так как видел в нем конкурента. И что если Фиревич будет освобожден под залог и за недоказанностью, то у него большие шансы занять кресло гендиректора.

— Ну да… обиженных в России любят.

— Дело не в любви или нелюбви. Дело в объективном раскладе позиций».

Затем следовало молчание. Видимо, собеседники отдали должное напиткам, приготовленным искусной рукой телохранителя Лозовского. Потом раздался негромкий голос губернатора:

«— Роман Альбертович, будем говорить начистоту, раз мы завели такой приватный разговор. Я вас прекрасно понимаю: вы хотите, чтобы я поспособствовал освобождению Фиревича под залог. Залог будет внесен, понятное дело, из ваших же денег. Вы хотите, чтобы Фиревич, ваш родственник, стал гендиректором взамен убитого Войнаровского, и вы этого можете добиться. Он поспособствует установлению над комбинатом вашего контроля. Продаст вам контрольный пакет акций, да и все тут. — А я и не скрывал своих целей. Более того, я приехал говорить о продаже пакета акций с Войнаровским и с вами, как с первым лицом региона. Разве это нанесет ущерб вашей губернии? Никоим образом.

Снова молчание, покашливание Лозовского, а потом его голос:

— Я сейчас впервые в жизни скажу то, чего обычно не произносят вслух: если вы полагаете, что я имею какое-то, даже самое отдаленное, через десяток посредников, отношение к смерти Александра Емельяновича, то это не так. Вот оно, самое интересное!

— Не мой масштаб. Я не какой-нибудь мелкий рэкетир. Я не заключаю сделок со смертью. Более того, мне это невыгодно. Каждый криминальный акт на таком уровне подрывает кредит доверия наших зарубежных партнеров. Того же «Де Бирса». Я понимаю, что у вас есть искушение думать иначе. И напрасно. Повторяю, я сказал то, о чем обычно не говорят, ибо это дурной тон, но вы человек умный, вы поймете…»

Та-а-ак! Я выключила запись. Лозовский открыл свои карты. Он вступил на запретную территорию, прямым текстом заявив о своей полной непричастности к смерти Войнаровского. Да, заказывать человека в канун визита к нему было бы, мягко говоря, странно.

И потому я все больше склонялась к тому, что сказанное Лозовским — чистая правда. Только это нужно доказать. Или доказать противоположное.

А как красиво сказано: «Я не заключаю сделок со смертью».

На месте не сиделось. Несмотря на то что запись была выключена, мне все еще чудились какие-то неясные шумы, плыло тусклое бормотание в ушах, а потом слух начал подхватывать нервные выкрики ночных птиц. И тогда я, бросив машину, пошла к реке, которая влекла свои воды метрах в пятистах от нее.