— И ты об этом жалеешь? Что общего у этого светлого строителя будущей прекрасной жизни с этими безумцами?

— Во всяком случае, больше, чем с нами.

— Довольно! Я не могу выносить такого положения. Мы едем завтра, вдвоем…

Он звонит. Она садится на софе.

— Почему вдвоем? А Нина?

— Тебя нужно удалить от всех забот и дрязг. Входит горничная.

— Вы уложите два кофра для madame с ее бельем и платьями… Самое необходимое. Позовите госпожу Кеслер!

Они опять одни. Маня встает.

— Я не поеду без Нины. Я не могу жить без нее! Какая это свобода, когда беспокойство за нее будет отравлять мне дни и ночи? И потом…, «какое это одиночество вдвоем?» — хочет сказать она. Но смолкает, закусив губы.

Однако он понял. Его брови хмурятся. Она подходит и прижимается к нему.

— Ах, Марк! Друг мой, не сердись! Отбрось мелочность в эти минуты! Если б ты знал, если б ты заглянул в мою душу! Все рушится. Я стою над пропастью, на узком мостике. И чувствую, как доски гнутся подо мною. Этот мостик… Нина…

Она прячет лицо на его груди. Он гладит ее голову с горькой улыбкой.

— Берегись, Маня! Я давно предупреждал тебя. Ты опять строишь счастье свое на песке. И первая волна его смоет.

— Молчи! О, молчи!

— У тебя есть искусство. Это здание стоит на горе. Оно вечно. Иди вверх! Почему ты остановилась?

Маня с горестным жестом качает головой. Ее руки судорожно обвиты вокруг его шеи. Она плачет.

— Кто такой? — спрашивает Штейнбах лакея, нетерпеливо оборачиваясь от стола, где он перебирал бумаги.

— Этот господин не хочет уходить. Я говорил ему, что вы уезжаете, что вам некогда. Он просит одной минуты разговора.

С жестом досады Штейнбах бросает в раскрытый чемодан нерассмотренную пачку писем.

— Просите.

Он зажигает электричество. Спускает шторы.

«Наверно, опять из русской колонии, с подписным листом в пользу столовой или с билетом на лекцию», — думает он.

Дверь отворяется, и портьера падает за вошедшим.

— Вы? — срывается у Штейнбаха.

— Я…

Вошедший высок, гораздо выше самого Штейнбаха, и очень худ. У него строгое, длинное лицо, такое худое и изможденное, что даже морщины покрывают его виски и щеки, хотя он еще молод. Глубоко запавшие серые глаза глядят пристально, холодно, почти сурово. Бледные губы стиснуты с выражением несокрушимой силы и упорства. И даже белокурая бородка и усы не могут смягчить этих линий. Он одет небрежно, почти бедно.

— Вы не ждали меня, Марк Александрович?

Голос у него глухой, как у слабогрудого, немного высокий по тембру.

— Извините, я помешал вам?

— Пожалуйста, пожалуйста… Садитесь!

Штейнбах идет к двери, отворяет ее, зорко оглядывает соседнюю пустую комнату и запирает дверь на ключ. Ему совестно, что он так растерялся в первое мгновение.

— Поверьте, Марк Александроваич, если бы не крайняя необходимость…

— О, ради Бога, не извиняйтесь! Я весь к вашим услугам, как и всегда.

— Прежде всего, — слабая тень улыбки скользит в серых глазах, — передаю вам привет от нее…

— От Надежды Петровны? — радостно срывается у Штейнбаха. — Неужели она здесь?

— Только вчера приехала.

— Значит, удалось?

— Блестяще…

— Я рад, Ксаверий, — Штейнбах взволнованно встает и ходит по комнате. — У меня гора с плеч упала.

— Разве вы боялись ответственности?

— Нет! Чего же бояться мне? Особенно здесь. Я боялся только за нее. Обидно, что мы не свидимся! Я вечером выезжаю на две недели. Или, может быть, она останется в Париже?

— Нет, здесь ей жить нельзя, после этого случая… на Елисейских полях…

С мгновение они молчат, глядя друг другу в зрачки.

— Я тоже должен исчезнуть. Хотел бы поехать с ней в Италию, хоть на месяц. Ее здоровье расшатано.

— Еще бы!

— Вот я пришел к вам с просьбой ссудить ее…

Штейнбах не дает ему договорить и берется за бумажник. В дверь стучат.

— Кто там? — тревожно срывается у Штейнбаха.

— Это я, Марк. К тебе нельзя?