Диагноз доктора несколько успокоил Антонину Петровну, но все же вызвал некоторые вопросы, касающиеся волнений дочери.

– Признайся мне, Полина, что происходит между тобой и этим студентом. Как его? Кажется, Григорием…

– Ничего, маменька, абсолютно ничего… – едва слышно ответила Полина.

– Но доктор сказал, что мигрень – следствие волнений и переутомления. Ну, с переутомлением все ясно: ты рано встаешь, отправляешься в университет, постоянно читаешь конспекты. А вот волнение? Отчего оно происходит? Ты что-то от меня скрываешь…

– Не волнуйтесь, маменька, ничего я не скрываю… Просто… – девушка осеклась на полуслове.

– Прошу тебя договаривай!

– Я получила от него письмо… с признанием в любви…

– Та-а-а-к! – Антонина Петровна почувствовала, что к ее лицу приливает кровь.

– Оно совершенно невинно, поверьте мне… Если хотите, оно – в тетради…

– Ты позволяешь мне его почесть? – удивилась Антонина Петровна.

– Да, мне нечего скрывать…

– Прекрасно. Я очень рада, что ты мне доверяешь.

Антонина Петровна поднялась со стула, который стоял около кровати дочери, и подошла к столу, на коем лежала пухлая тетрадь с конспектами. Она открыла тетрадь и тотчас увидела распечатанный конверт. Антонина Петровна, превозмогая волнение, извлекла письмо и почла его.

– Однако! Это признание невинным не назовешь! – констатировала она. – И что же ты ему ответила?

– Чтобы он испросил дозволения у моего папеньки, дабы встречаться со мной…

Невольно Антонина Петровна приосанилась, ощутив гордость за свою дочь.

– Достойный ответ. И что же твой кавалер?

– Не знаю… Возможно, он стесняется появиться у нас.

– Отчего же? Он, что же – разночинец? – предположила матушка, по ее мнению хуже разночинцев свет не видывал.

– Нет. Кажется, он вполне из приличной семьи…

– И то хорошо… Ладно, доктор не велел тебе волноваться.

Вскоре горничная принесла капли, выписанные доктором. Антонина Петровна накапала ровно тридцать капель, разбавила их немного водой и протянула дочери.

– Вот прими и постарайся уснуть. Я, пожалуй, их тоже приму… И у меня голова разболелась.

Антонина Петровна спустилась в гостиную только к обеду.

– Как Полина? – тотчас поинтересовался Станислав Александрович.

Супруга вздохнула.

– Получше. Ты же знаешь: приходил доктор, выписал капли и велел Полине полежать. Она спит…

– Тогда, позволь спросить: отчего ты так вздыхаешь? Я прекрасно тебя изучил за столько лет нашего супружества: ты что-то недоговариваешь.

Антонина Петровна села напротив мужа и чрезвычайно выразительно посмотрела на него.

– Я знаю это взгляд! Говори, Антонина, не томи! – воскликнул супруг и отложил газету, которую имел обыкновение читать перед обедом.

– У нашей дочери появился кавалер… – призналась Антонина Петровна.

Реакция была мгновенной и предсказуемой: Станислав Александрович округлил глаза, затем вскочил с кресла и нервно заметался по гостиной.

– И кто он? И как их отношения далеко зашли?

– Умоляю, не мельтеши перед глазами. Сядь, поговорим спокойно, – предложила Антонина Петровна.

Совладав с собой, Станислав Александрович сел в кресло напротив супруги.

– Я готов тебя выслушать… – изрек он, скрепя зубами.

– Во-первых, ты своим поведением оказываешь недоверие нашей дочери, – возмутилась Антонина Петровна. – Она в данной ситуации повела себя более, чем благоразумно. Во-вторых…

Станислав Александрович перебил жену:

– Прости, благоразумно – это как понимать?

– Прошу тебя, Станислав, не перебивать меня. А, во-вторых, их отношения находятся на стадии вздохов и писем. – Объяснила Антонина Петровна нетерпеливому супругу, который вновь открыл рот, что бы спросить или решительно возразить, но она опередила его: – А благоразумие нашей дочери состоит в том, что она наказала своему кавалеру испросить у тебя дозволения встречаться с ней.

Станислав Александрович перевел дух.

– В таком случае, могу сказать одно: наша дочь получила хорошее воспитание.

– Несомненно, – согласилась Антонина Петровна. – Но ты готов к тому, что в нашем доме появится этот студент, дабы поговорить с тобой?

– Путь приходит. Я, как отец, найду, что ему сказать. А что вообще о нем известно?

– Почти ничего: он – будущий филолог или философ, точно не помню, и зовут его Григорий.

– Только философов нам и не хватало! – воскликнул Станислав Александрович. – Надеюсь, он не живет, как Диоген в бочке?