Если бы вместо меня туда пошёл Ткач, он бы наверняка пропустил этот удар, прежде чем его глаза привыкли к темноте. Я же легко увернулся от летящей в лицо сковородки и оттолкнул задохлика так, что тот пролетел от одной стены погреба к другой и, рухнув на свою лежанку, затих. Хоть и безумный, а понял, что дергаться не стоит.

– Что там? – За моей спиной с ноги на ногу уже переминался Ткач.

– Заходи, гостем будешь.

Безумие пожирает человека по частям. Сам он этого никогда не замечает и будет яростно спорить с окружающими, доказывая им свою вменяемость, пока ещё способен на это. Альбертик и сейчас не считал себя психом. Надо сказать, что для стебанутого он довольно неплохо справлялся с хозяйством. Мама, наверное, научила. Вообще, если бы он молчал, сошёл бы за умного. Еду добывает, готовит её, дерьмо и помои наружу выносит. Воняет, конечно, в его берлоге, ну так и от нас с Ткачом не розами пахнет. При минус сорок купаться негде.

Берлога у Альбертика, кстати, мечта. Лежанка, стол со стульями и нечто вроде печки. Видимо, пока мы тут ночевали наверху, остерегался её топить. Вот придурок, а сообразительный, однако!

Над столом пожелтевшее фото молодой женщины. Маман, не иначе. На столе хаотично разбросаны детские рисунки, карандаши, несколько грязных плюшевых игрушек и толстая тетрадь в синей засаленной обложке. Как только я протянул к ней руку, Альбертик вскочил и вцепился зубами мне в запястье. Я, не ожидая такого, отмахнулся от ебанутого, и он прилично приложился своей дурной башкой о кирпичную стену возле лежанки.

– Дай, – Ткач протянул руку.

– Ты что, ещё и читать умеешь?

– Представьте себе, ёптыть!

– Не могу.

– Тогда бросаем жребий, кто первый.

– Приготовь пожрать, тогда вслух почитаю.

– Замётано. А я вслух поем.

– Вали, набирай снег. – Я сунул Ткачу котелок и открыл тетрадь. Это был дневник. Писала женщина. Судя по всему, мать нашего сумасшедшего Альбертика, который уже пришёл в себя и рыдал в уголке, размазывая сопли.

– Сначала чай. – Ткач брезгливо отставил с печки хозяйский чайник, покрытый отслаивающимся нагаром. – Читай уже.

Я встал с табурета, вынул нож и шагнул к Альбертику.

– Правильно, Кол, пусть старик больше не мучается, – осклабился Ткач.

– Всё-таки ты неисправимо кровожаден, Алексей. – Я срезал ключ со шнурка, болтающегося на грязной, словно у трубочиста, шее хозяина норы. – Лучше помоги найти паспорт его мамаши. А, вот, сам уже вижу. – Мятая книжица обнаружилась в жестяной коробке на полке, вместе с фотографиями, на которых была запечатлена всё та же женщина и усатый мужик в военной форме.

– Улица Мира, дом пятьдесят шесть, квартира тридцать два. Хм. – Я достал из разгрузки рисунок, что дала мне Саманта. – Это совсем рядом. У тётки Сэм улица Мира, пятьдесят девять. – Рисунок и паспорт легли рядом в разгрузку.

– Читай ещё. – Ткач устроился поудобнее в предвкушении этой занимательной истории о том, как один персонаж умер, а второй сошёл с ума.

Я его понимаю. Человек легко, как губка, впитывает чужую трагедию, пропуская её через себя, и так же легко забывает о ней уже через несколько минут. В подсознании остаётся лишь «хорошо, что не со мной» и «со мной-то такого не будет».

– Вынужден тебя разочаровать, Алексей.

– Что такое?

– История короткая. Всего в три листка. В середине какая-то муть с рецептами каши из корешков и травяных настоек, а в конце вот это:

После этого риторического вопроса на полстраницы легла жирная загогулина, заканчивающаяся кляксой от раскрошившегося грифеля. Видимо, мамаше Альбертика поплохело.

– У бабы, похоже, была лучевая, – прокомментировал Ткач, ковыряясь щепкой в зубах.

– Не факт. При цинге все те же дела: кровь из дёсен, зубы, ногти и волосы летят. Да и Альбертик этот не выжил бы, получи он дозу.

– Ну, хер его знает. Тебе виднее.

– Хорошо если цинга. Иначе топать в Карпинск стрёмно.

– А где он, этот Карпинск?