— В этой!

— Вот и прекрасно. Мне, собственно, больше ничего и не хотелось узнать. Давайте-ка, Федор Николаевич, не привлекая ничьего нездорового внимания, откроем фуру и поглядим, что к чему.

Я видела, как смертельно побледнел Федор Николаевич, хотя, казалось бы, дальше некуда — и так цветом лица директор напоминал бумагу. Он нерешительно оглянулся на меня. На лбу его выступил пот. Я выступила вперед.

— Молодые люди, в фуре — казенное имущество, причем очень дорогое. Каждый тигр стоит целое состояние. Мы не можем открыть фуру. Зачем это вам?

— Да ты че, подруга? — удивился лошадиномордый. — Ты, наверно, не поняла, в какой попадос влопалась?

— Брось ты свою уголовную лексику! — досадливо поморщился горбоносый. — С женщинами и директорами цирков, тем паче заслуженными деятелями искусств, нужно разговаривать вежливо. Понятно тебе, болван? Так что, — повернулся он к нам, — рекомендую не перечить и открыть фуру, как мы требуем. В противном случае мы будем вынуждены применить силу.

И он выразительно кивнул на третьего из гоп-компании, самого здоровенного, под два метра ростом, и в толстовке, под которой вполне конкретно рисовались контуры пистолета. Наверно, именно он продырявил выстрелом колесо «КамАЗа» Мигунова.

При такой демонстрации силы я кивнула и со вздохом сказала:

— Ну хорошо… А зачем вам нужны тигры? Вы не причините им вреда?

— Ну, это уж зависит вот от него, — горбоносый кивнул на Федора Николаевича. — Между прочим, пан директор, можете не шифроваться. Нам все известно, так что пойдем посмотрим ваш груз. Извлечем его, так сказать, из оболочки.

— Вы не посмеете причинить вред животным! — закричал Нуньес-Гарсиа в отчаянии, и ноги его подогнулись. Если бы я не подхватила его, то он шлепнулся бы на нагретый сентябрьским солнцем асфальт. — Вы не сме…

— Смеем, — заверил его горбоносый, — смеем. И не надо кричать, а то вот девушку напугаете. Она у вас, я смотрю, фигуристая. Вы ведь вообще любитель хорошего женского тела, не так ли, Федор Николаевич? Она тоже, что ли, из «Дивы»? — Парень нажал голосом на последнее слово, и в его доселе мягком — показательно мягком! — тоне появились угрожающе вибрирующие обертоны.

Демонстрация осведомленности наших непрошеных попутчиков о личных делах директора подкосила Федора Николаевича. Он махнул рукой и, широко открывая и кривя рот, выговорил:

— Ладно… я сделаю…. но только — я сам. А вы не… не прикасайтесь…

— Да охота была пачкаться! — пренебрежительно сказал лошадиномордый. — Там вонища, поди, кошмарная стоит от твоих тигров. Сам копайся, нам по барабану. Только сделай то, о чем тебя просят, и мы отвалим. А ты катись дальше.

Федор Николаевич нерешительно оглянулся на меня, главный из наших попутчиков перехватил этот взгляд и произнес:

— Привыкли, господин директор, что все за вас решают женщины? Это не красит мужчину. Женщины никогда никого до добра не доводили.

— До чужого добра — особенно, — не удержалась я. — Идемте, господа. Мы откроем вам фуру.

Горбоносый оглядел меня с головы до ног и фыркнул:

— Юмористка. Эй!.. — окликнул он Нуньес-Гарсию, который стал пятиться куда-то к обочине. — Ты еще нам будешь нужен, любезный. Куда ж мы без тебя?

Смысл этого замечания я поняла несколько позднее, а пока что я не придала ему значения.

Мы обошли фуру. Ирма покосилась на меня, и я еле заметно ей кивнула. Не думаю, что этот кивок как-то изменил то презрительное ко мне отношение, которое водительша выработала на протяжении последних минут, когда я проявила позорную, на ее взгляд, безропотность и покорность, даже возразить не посмела. Потом она откинула засов и распахнула створку двери.

Когда наши преследователи говорили об ужасающей вони, которая ожидает нас в замкнутом пространстве, где перевозятся тигры, к тому же в пространстве, хорошо прогретом солнцем, они не заблуждались и не преувеличивали. В нос в самом деле шибанули такие миазмы, что у меня заслезились глаза. А горбоносый, который, видно, был человеком изысканного воспитания, тот и вовсе поднес к носу платок и сморщился.

— Да-а… — протянула я. — И вот ради этого вы рисковали, когда сигали через переезд? Ну так нюхайте.

У горбоносого лопнуло терпение. Он повернулся ко мне и заорал:

— Какая строптивая шлюха! Где только подцепил тебя Федор Николаевич, любезный наш директор?

— Ну вот, — разочарованно сказала я. — Кажется, вы изображали джентльмена? А теперь так резко компрометируете себя.

Горбоносый хотел что-то сказать, но тут из фуры выглянул Чернов. Он имел заспанный вид, кроме того, из одежды на нем были только грязные штаны, закатанные до колен, и дешевые шлепанцы псевдо — «адидас». Я еще раз подивилась его богатырскому телосложению. На фоне Чернова я смотрелась просто куколкой Барби — в натуральную кукольную величину. Даже Ирма казалась миниатюрной.