Василий Иванович в конце войны тоже находился в действующей армии. Сначала он заведовал организацией продовольствия, а затем получил назначение на место Корфа – генерал-губернатором Пруссии в Кёнигсберг.

25 декабря 1761 года умерла Елизавета Петровна, и русским императором стал Петр III. Он преклонялся перед Фридрихом Прусским, видя в нем и великого полководца, и образец государя. Петр III не только отказался продолжать войну, но даже заключил с Фридрихом II военный союз. Русская армия еще оставалась в пределах Пруссии, и русским генералам и солдатам было трудно усвоить такой крутой поворот.

Василия Ивановича Суворова вызвали в Петербург. Он получил назначение в Сибирь тобольским губернатором, что равнялось ссылке. Гвардейцы роптали: Петр III круто принялся вводить в гвардии строевые прусские порядки. Против нового императора был организован заговор. В нем участвовал и Василий Иванович Суворов, задержавшийся в столице. Когда в июле 1762 года произошел переворот, ему поручили обезоружить голштинцев – личную охрану Петра III.

Василий Иванович явился в Ораниенбаум [104] с отрядом гусар, арестовал голштинских генералов и офицеров и отправил их в Петропавловскую крепость, а рядовых перевез в Кронштадт. Лишенный единственной защиты, Петр хотел бежать, но был схвачен и убит. Гвардия посадила на престол его жену Екатерину: она участвовала в заговоре против мужа. Чтобы не раздражать армию, Екатерина II отказалась от союза с Фридрихом II, но не захотела продолжать войну. Без России союзники не могли бороться с прусским королем. Семилетняя война закончилась.

Екатерина II отменила ссылку Василия Ивановича Суворова. Он остался в Петербурге членом Военной коллегии. Александр Суворов находился в это время при армии в Пруссии. После переворота его послали курьером с депешами в Петербург, где его ласково приняла новая императрица. Собственноручным приказом Екатерины 26 августа 1762 года Суворов, произведенный в полковники, назначался временно командиром Астраханского полка. А весной следующего года полковник Суворов получил в командование Суздальский пехотный полк, стоявший в Новой Ладоге.

Приближались светлые майские ночи. В Суздальском полку ожидали приезда нового полковника, молва о котором далеко обогнала его самого. Старый военный устав еще не отменили, и Суздальскому полку предстояло первому испытать преимущества нового, еще не введенного устава. Новый полковник уже слыл за человека скорого и твердого в своих решениях, смелого и отважного командира, пылкого и основательного критика старых армейских порядков. Штапы Суздальского полка и прочие офицеры, привыкнув жить и служить по старинке, надеялись, что новый полковник тем скорее свернет себе шею, чем горячей примется вводить новизну. Так всегда бывает при крупных общественных переменах – люди, враждебные новизне, говорят: «Это ненадолго».

Прежний полковник готовился к сдаче команды и был озабочен не тем, чтобы показать своему преемнику в блестящем виде людей и хозяйство своей части, – он возложил приготовление к смотру всецело на ротных командиров, сам же с казначеем поспешно приводил в порядок полковую отчетность, стараясь свести концы с концами: не хватало денег и документов, продовольственных запасов и вещей.

Солдаты, готовясь к смотру, штопали дыры на мундирах, чинили сапоги, чистили до блеска амуницию, чтобы ее сиянием на смотру прикрыть убогое состояние, в каком пребывал полк.

В день, когда ожидался приезд в Новую Ладогу Суворова, погода испортилась. Новый полковник утром в назначенный час не приехал. Суздальцы стояли на полковом плацу, выстроенные для смотра. Шквалистый ветер с моря гнал по небу густые облака. Они опускались все ниже. Среди дня сделалось сумрачно. С озера доносился шум прибоя, как гул далекой канонады. Хлынул секущий холодный дождь.

Суворова ждали с часу на час, с минуты на минуту. Он все не приезжал. Офицеры спрятались от непогоды в полковой избе. Солдаты мокли под дождем и роптали. Они просили позволения зажечь костры, чтобы согреться. Прежний полковник не разрешал. Приближался вечер. Решили, что с Суворовым на Шлиссельбургском тракте стряслась какая-либо беда: лопнула ось или сломалось колесо. Полковник приказал барабанщикам и горнистам бить вечернюю зорю. Унылая окрестность под вой ветра и шум дождя огласилась пением «Отче наш», и роты разошлись по светлицам, чтобы обсушиться, обогреться и поесть.

Настала ночь. В полку перекликались часовые. Но не успели люди в светлицах и первый сон увидеть, как на полковом дворе снова грянули барабаны: они били генерал-марш, что означало поход. Обер-офицеры с ружьями и фонарями в руках бегали по светлицам и будили сержантов, сержанты – капралов, капралы поднимали унтер-офицеров, унтер-офицеры – рядовых. Поднялась суматоха. Солдаты поспешно одевались, разбирали из стоек мушкеты и выбегали на полковой двор, где сновали с факелами фурьеры. Ветер срывал и уносил с факелов клочья пламени. Извозчики грузили, укрывали и увязывали возы. Фыркали кони.

Дождь барабанил по крышам. С озера яснее, чем днем, доносилась канонада шторма.

Раздалась команда, полковой обоз пошел и скрылся в темноте.

Полк строился в походные колонны; унтер-офицеры скликали свои отделения… Скомандовали «направо», и солдаты, повернувшись, увидели перед фронтом группу всадников, освещенных беспокойным и смутным мерцанием багровых факельных огней. Тут были штаб-офицеры полка. Впереди них на рослом коне, в офицерской шляпе и плаще виднелся огромного роста человек. Привстав на стременах, великан скомандовал полку громовым голосом: