Я поняла, что ему что-то известно, однако не осмелилась спросить. Не хотела знать. В разгроме я как-то ухитрилась отыскать большую дорожную сумку. Я похватала все вещички детей, какие оказались на виду, и бросила их в сумку, а затем собрала кое-что и для себя. Сил, чтобы переодеться, не хватило: я закуталась в чадру поверх ночной рубашки и спустилась вместе с мальчиками по лестнице. Отец Хамида запер за нами дверь.

За весь путь в машине я не сказала ни слова. Отец Хамида болтал с мальчиками, пытался их как-то развлечь. Как только мы подъехали к дому моих родителей, мальчики выскочили из машины и кинулись в дом. Только в этот момент я увидела, что они тоже оставались в пижамах. Такие маленькие и беззащитные.

– Послушай, моя хорошая, – заговорил отец Хамида. – Я понимаю, ты в ужасе, это было страшное потрясение, но надо быть сильной, надо глядеть фактам в лицо. Сколько можно сидеть вот так, молча, словно ты и не с нами, а где-то в своем мире? Ты нужна детям. Позаботься о них.

И наконец хлынули слезы. Рыдая, я все же выговорила тот вопрос:

– Что с Хамидом?

Его отец уткнулся лбом в руль и не отвечал.

– Он мертв! Да? Его убили вместе со всеми! Да?

– Нет, моя хорошая. Он жив. Больше нам ничего не известно.

– Вы получили от него весточку? Расскажите мне! Клянусь, я никому не скажу. Он прячется в типографии? Да?

– Нет. Типографию обыскали два дня назад. Все там вверх дном перевернули.

– Почему вы мне ничего не сказали? Хамид был там?

– Почти… рядом.

– И?

– Он арестован.

– Нет!

На несколько минут я онемела. Потом у меня само собой вырвалось:

– Значит, он все равно что мертв. Ареста он боялся больше смерти.

– Не надо так говорить. Ты должна надеяться. Я сделаю все, что смогу. За вчера и сегодня я обзвонил сотни людей. Я встречался с важными людьми, у них есть связи, я подключил всех знакомых, а ближе к вечеру побываю у адвоката. Все говорят нам, что надежда есть. Я вовсе не отчаиваюсь. И ты поможешь мне, если все время будешь звонить, чтобы мы знали, как ты и мальчики. На сегодня он жив – возблагодарим Бога.

Следующие три дня я провела в постели. Я не заболела, но сил не осталось ни капли, я ничем не могла заняться. Тревоги и страхи последних месяцев вкупе с последним чудовищным ударом отняли у меня и волю, и силы. Масуд сидел рядом и гладил меня по голове. Он уговаривал меня поесть, ухаживал, точно сиделка. Сиамак же молча рыскал вокруг пруда. Он ни с кем не разговаривал, не дрался, ничего не ломал, не играл. Что-то такое сверкало в его темных глазах, и этот глубокий блеск пугал меня больше всех его перепадов настроения и обычной агрессии. За одну ночь мой мальчик постарел на двадцать лет, теперь это был битый жизнью, ожесточившийся мужчина.

На третий день я поднялась с постели. Выбора не оставалось. Нужно было как-то жить. Махмуд, только теперь услышавший о наших событиях, явился к родителям вместе с женой и детьми. Этерам-Садат трещала без умолку, нестерпимо. Махмуд на кухне беседовал с мамой. Я понимала: он затем и явился, чтобы что-то выведать. Ко мне в комнату зашла Фаати, поставила поднос с чаем на пол и села подле меня. И в этот самый момент со двора донеслись пронзительные, истерические крики Сиамака. Я подбежала к окну. Мой сын с ненавистью выкрикивал непристойные ругательства Махмуду и швырял в него камнями, затем развернулся и со всей силы толкнул бедняжку Голама-Али в пруд, подхватил цветочный горшок и грохнул его оземь, брызнули осколки. Я не знала, отчего он так разъярился, но понимала, что это произошло не без причины. И я почувствовала облегчение: после трех дней молчания ребенок наконец дал выход своим чувствам. Али подбежал к Сиамаку, заорал на него, размахнулся, чтобы ударить его по губам. У меня потемнело в глазах.

– Опусти руку! – взвизгнула я и, выпрыгнув во двор через окно, набросилась на Али, словно пантера, защищающая своего детеныша. – Посмей только поднять руку на моего сына, я тебя на куски порву! – вопила я.

Я обеими руками обхватила Сиамака. Его трясло от ярости. Все остальные молча в изумлении уставились на меня. Али отступил на шаг и пробормотал:

– Я всего лишь хотел заткнуть ему пасть. Посмотри, что он тут натворил. Посмотри, что он сделал с бедным малышом! – И он указал на Голама-Али, который жался к матери и шмыгал носом, более всего похожий на утопленную мышь.

– Ты же не слышала, какие мерзости он наговорил своему дяде! – увереннее продолжал Али.

– Значит, его дядя чем-то его обидел! – парировала я. – За эти три дня никто в доме голоса Сиамака не слышал.

– Да мальчишка не стоит того, чтобы я на него слова тратил! – ощерился Махмуд. – Не стыдно ли тебе становиться на сторону этого бесенка против родного брата? Никогда ничему не научишься, правильно я говорю?

К возвращению отца в доме снова установилась тишина. То был покой после бури, когда каждый оценивал размеры нанесенного ущерба. Махмуд удалился, уведя с собой жену и детей, Али сидел в комнате наверху, мать плакала и не знала, чью сторону ей занять, мою или сыновей, Фаати помогала мне собирать детские вещи.