– Что ты делаешь? – спросил отец.

– Уезжаю, – ответила я. – Нельзя, чтобы моих детей ругали и унижали – в особенности, чтобы так обходились с ними родичи.

– Что тут произошло? – рявкнул отец.

– Откуда мне знать? – заныла матушка. – Бедняжка Махмуд всего лишь хотел выразить свою заботу о них. Он беседовал со мной на кухне, а мальчишка подслушал. Ты себе не представляешь, что он тут устроил. А потом сестра бросилась драться с братьями!

Отец обернулся ко мне и сказал:

– Что бы ни случилось, сегодня я не позволю тебе вернуться в тот дом.

– Нет, отец, мне пора возвращаться. Дети еще не записаны в школу, а занятия начнутся со следующей недели. Я ничего не успела подготовить.

– Хорошо – но не сегодня и не одна.

– Я возьму с собой Фаати.

– Замечательно! Вот так охрана! С тобой должен поехать мужчина. Кто знает, вдруг солдаты явятся снова. Две женщины и два маленьких мальчика не должны оставаться там одни. Мы поедем завтра – все вместе.

Он был прав: следовало переждать еще одну ночь. За ужином отец усадил Сиамака рядом с собой и беседовал с ним так, как в прежние годы.

– А теперь, сынок, расскажи мне, что случилось, что тебя так рассердило, – тихонько попросил он его.

И словно включилась магнитофонная пленка – в точности воспроизводя интонации Махмуда, хотя и не догадываясь об этом, Сиамак произнес:

– Я слышал, как он сказал бабушке: “Этот подонок – мятежник. Рано или поздно его казнят. Мне никогда не нравились ни он, ни его семья. Я знал, что ничего хорошего от них мы не увидим. Чего еще и ждать от жениха, сосватанного госпожой Парвин. Сколько раз я тебе говорил: надо было выдать ее замуж за Хаджи-агу… – Сиамак перевел дух и продолжал: – Хаджи-агу и как-то там…

– Хаджи-ага Абузари, – подсказал отец.

– Да-да. И дальше дядя Махмуд сказал: “Но ты возражала, что он слишком стар для нее, что он уже был женат, а того не видела, что он благочестивый человек и его лавка на базаре битком набита товаром. Ты предпочла выдать ее за безбожного нищего коммуниста. Подонок, он заслужил все, что с ним станется. С ним покончат”.

Отец прижал голову Сиамака к своей груди и поцеловал внука в макушку.

– Не слушай их, – ласково попросил он. – Они ничего не понимают. Твой отец хороший человек. И не бойся, его не казнят. Я говорил сегодня с другим твоим дедушкой. Он нанял адвоката. С Божьей помощью все уладится.

Всю ночь я ломала себе голову, пытаясь понять, как же мы будем жить без Хамида. Что делать с детьми? Как позаботиться о них? Как уберечь от людского злословья?

Утром мы вернулись в наш разоренный дом вместе с отцом, госпожой Парвин и Фаати. Отец ужаснулся при виде такого разгрома и перед уходом пообещал:

– Я пришлю парней из магазина, они помогут вам навести порядок. Трем женщинам с этим не справиться.

Он вынул из кармана сколько-то денег и сказал:

– Это тебе на ближайшие дни, а потом скажешь, когда понадобится.

– Не надо, спасибо, – отказалась я. – Пока что я не нуждаюсь в деньгах.

Но мне пришлось призадуматься над своим финансовым положением. Каким образом я буду оплачивать наши расходы? Буду во всем зависеть от своего отца, от отца Хамида или от кого-нибудь еще? Тревога одолела меня. Я подбадривала себя, как могла: типография снова откроется, будет какая-нибудь прибыль, а Хамиду принадлежит в ней доля.

Три дня сряду мы все трудились – Фаати, госпожа Парвин, Сиамак, Масуд, работники отца, а порой и матушка – и сумели восстановить в доме какое-то подобие порядка. Мать Хамида и его сестры приехали убраться внизу, в комнатах Биби. Бабушку уже выписали из больницы, и она поправлялась у них дома.

Заодно я спустилась в подвал и выкинула оттуда все лишнее.

– Спасибо САВАК, – смеялся отец. – Наконец-то ты разобрала все в доме и устроила весеннюю уборку.

На следующий день я записала детей в школу. Бедный Масуд – он пошел в первый класс такой испуганный и грустный, а ведь он не то что Сиамак, старался не доставлять мне ни малейших хлопот. В первый школьный день я читала в его глазах страх перед новым и неведомым, но вслух он не говорил ничего. Прощаясь, я ему сказала:

– Ты хороший мальчик, у тебя скоро появятся друзья. Я уверена, что учительница тебя полюбит.

– Ты за мной придешь? – спросил он.

– Конечно, приду. Неужели ты думал, что я могу забыть моего славного сыночка в школе?

– Нет, – ответил он. – Я боюсь, как бы ты не потерялась.

– Как бы я не потерялась? Что ты, маленький: взрослые не теряются.

– Теряются. А потом их нигде не найти – ни папу, ни Шахрзад.

Впервые после гибели Шахрзад он назвал ее по имени, и не вымышленным именем “тетушки Шери”, под которым он ее знал, а настоящим. Что я должна была на это ответить? Как детский ум пытается осмыслить исчезновение близких, я даже не догадывалась. Я просто обняла малыша и сказала: