…Глядя вслед уходящей соседке и предаваясь своим горестным воспоминаниям, Вика уже не помышляла идти на свою остановку. Пошла обычным маршрутом: через несколько кварталов Безымянки к Кировскому проспекту, чтобы там сесть на автобус. Эту нехитрую конспирацию она проделывала каждое воскресенье, направляясь на службу в Покровский собор. В свои тринадцать лет Вика прекрасно понимала, что пока о ее вере не знают окружающие, и особенно в школе, жизнь будет протекать относительно спокойно, как у всех. Но как только ее вера перестанет быть тайной, жизнь превратится в сплошной кошмар. Поэтому как могла, так и сохраняла свою тайну, ощущая себя кем-то вроде партизанской связной в тылу врага.

В автобусе она внимательно оглядела пассажиров, нет ли знакомых. Когда случалось встретить в автобусе знакомых, она выходила за две остановки до собора и шла туда пешком переулками. На этот раз все было спокойно. Придя в собор и купив свечей, она подала записочку о здравии, в которой, кроме мамы и себя, первым в списке написала погибшего Виктора. Женщина за свечным ящиком ее поправила:

– Доченька, у тебя, наверное, записочка об упокоении, а ты пишешь: «О здравии».

– Почему? – удивилась Вика.

– Так вот Виктор этот на войне, наверное, погиб, тогда надо писать: «Убиенного воина Виктора».

– Нет, тетя, он жив, это мой папа, он только в Бога перестал верить и из семьи ушел.

– Да, действительно, гибнет человек, – вздохнула женщина, – пиши лучше «заблудшего Виктора» и молись, доченька, Божией Матери «Взыскание погибших». Твои-то чистые молитвы скоро дойдут.

От свечного ящика Вика отошла радостно-взволнованная. Вот оно, простое решение, как же она сама не догадалась! Она всегда во время службы стояла недалеко от амвона с левой стороны, как раз напротив особо чтимой в Самаре иконы Божией Матери «Взыскание погибших». Но никогда в голову ей не приходило задуматься о названии иконы. Теперь это название звучало как обворожительная музыка: «Взыскание погибших». Вот кто может вернуть к жизни погибшего папу! Да, именно Она, именуемая «Взыскание погибших». Всю Божественную литургию Вика не сводила умоляющего взора с образа Божией Матери.

Со службы домой Вика вернулась в приподнятом настроении. Весна в этом году ранняя, следующее воскресенье – Вербное, а там Пасха. Она поставила на плиту разогревать суп и тихонько запела:

– Христос воскресе из мертвых… – Но тут же спохватилась, прикрыв рукой рот: – Что это я делаю? Идет Великий пост.

Мама на заводе работала по скользящему графику, и в это воскресенье как раз была ее смена. В ожидании ее прихода Вика уселась с ногами на кровать, взяв учебник географии.

Скрипнула дверь, в комнату ввалился папа. Вика сразу определила – выпивший.

– Здравствуй, доченька, а мама на работе? Это хорошо, я с тобой пришел повидаться, соскучился.

– Проходи, папа, я сейчас тебя супом накормлю.

Приход отца, несмотря на то что он был пьяный, все равно обрадовал Вику.

– Небось постный суп?

– А как же, пап, твой любимый, с грибами. Помнишь, мы их в прошлом году собирали?

– Да, прошлый год был хороший, грибной. Ну давай суп. – Немного поев, он отложил ложку. – Что-то без ста граммов не идет, дочка.

– Папа, ты же раньше не пил! – с упреком сказала Вика.

– Ну, не пил, а сейчас хочется. Я ведь, дочка, проталет… прота… – ему никак не удавалось выговорить слово «пролетариат», и он махнул рукой. – Ну, словом, мы из рабочих. У меня и отец был рабочий, и дед был рабочий – целая династия. Отец мой на Путиловском работал еще при царизме, тридцать рублей получал, а между прочим, корова тогда пять рублей стоила. Шесть коров получал, вот так! Рабочий класс, дочка, – это же движущая сила революции. Это мама твоя из кулацкой семьи, они собственники, вот за Бога и держатся. А нам, протале… протале… ну, словом, нам, рабочим, нечего терять, кроме своих цепей, мы должны за советскую власть держаться, а она Бога не признает. Так что ты плохо о папе не думай, у нас с мамой идиотические, тьфу ты, то есть я хотел сказать – идеологические расхождения.

Он придвинул к себе тарелку и замолчал, в раздумье помешивая ложкой суп. Потом снова заговорил:

– Я ведь, доченька, маму твою за геройство полюбил.

– Как это, папа? – удивилась Вика.

– А вот так. Сорок второй год, наши отступают по всем фронтам. Фашисты к Волге у Сталинграда выходят. А у нас – приказ товарища Сталина эвакуировать авиационный завод из Воронежа в тыл, сюда, в Куйбышев. Демонтируем мы завод, оборудование грузим в эшелоны, а тут немецкие бомбардировщики налетели – такое началось! Ну, меня осколком и ранило. Лежу, кровью истекаю, думаю, конец пришел. А мама твоя под бомбами ползет ко мне. Перевязала рану да меня, бугая, до медпункта на себе, маленькая, худенькая, но все же доволокла, не бросила.

Отец рассказывает, а Вика видит, как по его щекам текут слезы. Никогда она не видела, как отец плачет. Сама тоже зарыдала, кинулась к нему на шею:

– Папа, папочка, а ты вернись, пожалуйста, мама простит!

– Нет, доченька, я твою маму знаю, крепче кремня она. Не простит… Да и я тут, потому что выпил, а так – бесполезно.

Отец встал и тяжелой походкой направился к двери.

– Папа, я за тебя молиться буду Божией Матери «Взыскание погибших».

Отец обернулся и долго смотрел на дочь, а она – на него.