Дым призадумался. Коллеги, пусть и из другого подразделения, – это хорошо. Но… сразу возникнут проблемы. Даже если не принимать во внимание такую глобальную проблему, как мутант Нико – его моментально на опыты заберут. Во-превых, станут выяснять, как Дым оказался на режимном объекте. И поди докажи, что ты – офицер, был похищен недругами… Во-вторых, до сих пор так до конца и неясно, кто именно похитил Дыма. Может, и правда операция была оплачена шпионами других государств, а может, все-таки свои «расстарались». И тогда с армией лучше дела не иметь.

В общем, он согласился с Нико.

«Я бы обратился к анархистам. Не к последователям Кропоткина, а к сталкерам из группировки “Анархия”. Они довольно симпатичные в массе своей, но плохо организованные. А идеально было бы найти какого-нибудь авторитетного сталкера-одиночку. Чтобы он нам поверил и всех поднял. Знаешь, во время Выброса в Зоне не остается группировок. Каждый помогает каждому. Это потом – вражда, перестрелка, но перед общей бедой люди объединяются. И воевать, думаю, против общего врага пойдут всем миром».

Нико все-таки был идеалистом. Дым думал о людях гораздо, гораздо хуже. Особенно после предательства Капусты и Нагана.

Они подхватили рюкзаки, довольно увесистые, несмотря на «облегчалки», – патроны вовсе не легкие – и выбрались из подпола.

«Пойдем вдоль ручья, – решил Нико, – через пару часов будем в более-менее людном месте».

На том и порешили. Нико чувствовал аномалии, отпугивал враждебных мутантов, и идти с ним было довольно легко. Дым просто наслаждался тем, что ничего не болит, он наконец-то действует, и можно идти вперед, не опасаясь за каждый шаг.

Они двигались вдоль русла, истошно квакали лягушки – звук получался объемный, мощный, пели птицы, солнце пригревало, от воды тянуло тиной и свежестью.

Внезапно Нико остановился:

«Впереди – люди. Кажется, там заварушка».

– Обойдем?

«Там женщина, – с тоской подумал Нико, – ей страшно и плохо. И вроде противники ее связаны с натовцами. Я даже уверен в этом».

– То есть не наши напали на наших?

«Ну да».

– А знаешь, Нико, кажется, это – хороший повод завязать полезное знакомство.

Они двинулись вперед осторожно, чтобы не спугнуть вероятного противника, готовые в любой момент открыть огонь.

– Помогите, она мертвая! Холодная и не шевелится.

– Заткнись, – рыкнул охранник, останавливаясь напротив двери в Анину камеру.

Змея прижалась к стене, сосредоточилась, готовая убивать.

Дверь распахнулась, в камере зажегся свет. Охранников было слишком много – шестеро, две тройки. Впереди стоял уже знакомый Ане вохровец – наверное, пересменка у них в полночь. Драться она передумала: в одно лицо против нескольких противников разве что герой голливудских фильмов выйдет. Но в реальности даже самого умелого рукопашника двое-трое противников «уделают».

Что ж, как ни противно, придется опробовать первый вариант – «я женщина и я влюбилась».

– Чего орешь, сто сороковая?

– Труп! Мертвая! – выпалила Аня, старательно изображая страх перед смертью.

Охранник оглянулся на сопровождающих.

– Еще одно тело. Так. Веров, Глебов, берите сто тридцать пятую.

Аня посторонилась, пропуская охранников. Веров и Глебов, похожие, словно однояйцевые близнецы, приблизились к трупу, сдернули одеяло, безо всякого почтения подняли женщину. Главный вохровец стоял в дверях, еще двое ждали в коридоре, и Аня по-прежнему не решалась действовать. Давно не приходилось флиртовать! Аня вообще предпочитала прямые отношения, без флирта и заигрываний: все понимают, кому и что нужно, так зачем лицемерить? Один известный ученый, лауреат Нобелевской премии, знакомство в баре начинал фразой: «Девушка, если я куплю вам выпить, вы со мной переспите?» – он считал, что глупо тратить время на условности…

Она поглубже вздохнула, попыталась придать лицу очаровательно-испуганное выражение, выпрямилась, будто не драный халат на ней был, а вечернее платье, и проблеяла:

– Офицер, вы же не оставите меня здесь? Страшно в комнате, где кто-то умер!

Офицером мальчишка, конечно, не был, и Аня надеялась, что лесть подействует.

– Здесь в каждой комнате «кто-то умер», – буркнул вохровец.

Сочувствия в его взгляде не появилось. Но он хотя бы не такой примороженный, как лаборантка Сова. Похож на человека.

– Но я не могу здесь остаться!

– А кто тебя спрашивает, сто сороковая?

Голос у вохровца был злой – еще бы, такая неприятность под конец смены. Аня действовала осторожно, будто шла по хрупкому, в промоинах, весеннему льду: ошибись – и конец. Эти ребята шутить не будут, для них люди – расходный материал.

Аня попробовала заплакать, но получилось только растерянно захлопать глазами. Она обеими руками взялась за ворот халата, пытаясь выглядеть трогательно.

– Пожалуйста…