И, словно внезапно вспомнив, что у него нет времени, вынул часы и сказал:

— Половина пятого. Мне пора домой.

Лоти откликнулась обиженно:

— Вы можете идти, если хотите… Никто вас не задерживает… Работа — дело важное, — добавила она с издевкой. — И всякое усердие похвально…

Она стала нервно теребить сигаретницу, вертела ее так и эдак, наконец попыталась водрузить на стоявший на торце спичечный коробок. В Лоти было заметно явное беспокойство, причины которого Гордвайль не мог постигнуть. Внезапно она разразилась громким прерывистым смехом, сорвалась с места и одним прыжком подлетела к окну. Остановилась там, приблизив лицо к стеклу. Сзади было видно, как время от времени легко подрагивают ее высокие плечи, она как будто едва сдерживала себя, чтобы не разрыдаться. У Гордвайля возникло неясное чувство вины, подлинный смысл которого оставался скрыт от него. Он сказал, словно уговаривая ее:

— Вы ведь тоже хотели выйти, Лоти.

Девушка ответила не сразу. Помедлив с минуту, сказала, не поворачивая головы, что уже не хочет.

Гордвайль смутно ощутил, что надо бы остаться с ней еще немного. Может быть, хоть что-то прояснится в итоге. И все же будто помимо воли он встал и сказал:

— Однако, я должен идти!

Лоти проводила его в прихожую и молча, не глядя на него, протянула ему руку. У него создалось впечатление, что она с нетерпением ждет его ухода. Когда Гордвайль был уже на улице, наверху, во втором этаже отворилось окно; Лоти, высунувшись, провожала его взглядом, пока он не свернул на Лерхенфельдерштрассе. Но этого он не увидел.

По дороге домой Гордвайль старался разгадать причину странного поведения Лоти, но так и не сумел прийти к какому-либо выводу. Припомнил все, что говорил у нее дома: нет, в его словах не было ничего такого, что могло бы как-то обидеть Лоти. Наконец он пришел к выводу, что не было никакой причины, кроме ее раздражительности, и почувствовал к ней, к этой Лоти, легкое сострадание. В конце концов, она очень милая девушка, чудесной души человек, и он, Гордвайль, питает к ней самые дружеские чувства.

Небо тем временем наполовину очистилось от облаков. Между мутно-серыми сгустками туч открылись участки глубокой вымытой синевы. Гордвайль с радостью вспомнил, что до свидания осталось теперь не более трех часов, и бессознательно ускорил шаг, словно пытаясь таким образом быстрее преодолеть это пустое время.

Дома его ждало письмо от сестры из Америки, в письмо была вложена банкнота в десять долларов. Вот это ложка к обеду, подумал Гордвайль. Вернет немного долгов, и источники ссуд снова откроются для него. А главное, он придет на свидание не с пустыми руками. Кроме практической пользы Гордвайль увидел добрый знак в том, что нежданное это письмо пришло именно сегодня… Несомненно, с этого дня для него начнется новая, хорошая полоса.

Лавки менял в округе уже закрылись в этот час, но тут Гордвайль вовремя вспомнил, что обменять деньги можно и на вокзале. Затем он купил себе новый воротничок, еду на ужин и вернулся домой.

Одновременно с ним пришел Ульрих. Он тоже принес хлеб, масло и колбасу, и оба сели ужинать. Ульрих рассказал, что видел Лоти в кафе, она передавала Гордвайлю привет и просила его зайти сегодня вечером в кафе, если он будет свободен. Она сидела там с доктором Астелем и была в приподнятом настроении.

— Красивая девушка, — добавил Ульрих. — Особенно глаза, потрясающе красивые глаза.

— Да, красивая! — рассеянно согласился Гордвайль.

— Я слышал, что она уже обручилась официально с доктором Астелем, — сказал Ульрих и чуть погодя добавил: — Не думаю, что они подходящая пара.

— По-моему, такие вещи предугадать невозможно. Всегда происходит нечто неожиданное. И почему они неподходящая пара? Астель, судя по всему, сильно ее любит. И она его, конечно, тоже.

— Видишь ли, вот в этом я совсем не уверен.

— Да нет же, наверняка любит! — без особой причины загорелся Гордвайль. — Как же иначе? Она только немного эксцентрична. Это, однако, болезнь нашего поколения. Не одна она такая.

— Дело не в этом. Она превосходит его во многих отношениях. К тому же, мне кажется, она не любит его.

— Да откуда тебе знать? Напротив!

Однако в глубине души он чувствовал, что прав Ульрих, а не он.

После ужина Гордвайль поднялся и стал надевать пальто; Ульрих спросил, не заглянет ли он попозже в кафе «Херренхоф».

Нет, у него свидание. (Из скромности он не сказал, с кем.)

— Вчерашняя девушка? — спросил Ульрих просто. И, чтобы сделать приятное другу, к которому сильно был привязан, добавил: — Она и правда очень мила. В ней есть какая-то скрытая прелесть, которую не замечаешь с первого взгляда.

Гордвайль пришел в кафе за четверть часа до назначенного срока. Выбрал столик в углу напротив входа и заказал кофе. Немногочисленные посетители, сидевшие тут и там в небольшом квадратном зале, казались старыми знакомыми, друзьями, желающими ему только добра, хотя он и видел их первый раз в жизни. В этот миг Гордвайлю так хотелось пожать руку каждому и справиться о благополучии семьи! Напрасно он порой грешит и злится на людей, напрасно! Разве они простодушны, не добры все без исключения, не достойны любви?!