Когда официант принес ему кофе, он спросил его, не заходила ли уже баронесса сегодня вечером. Он описал ее официанту очень точно: черты лица, рост, одежду. Странное удовольствие доставлял ему разговор о ней с этим чужим человеком.

— Мы с ней обручены… Поэтому… — закончил Гордвайль.

Долговязый официант, с сонными глазами и глупым выражением лица, выслушал его не перебивая до конца и сказал:

— Нет, эту барышню я не видел. Еще ни приходила.

— А сколько сейчас времени точно?

— Восемь.

— Если так, она сейчас придет. Она должна прийти после восьми. Она очень обязательна.

Гордвайль отхлебнул кофе, не сводя глаз с двери, словно тайный полицейский агент. Затем выкурил сигарету, еще одну, баронесса все не появлялась. Было уже четверть девятого. «Может быть, это не то кафе?..» — пронзило его сомнение. Нет, невозможно! Ведь они совершенно точно договорились встретиться в кафе «Альзербах»! Ошибки тут быть не может!

В ту же минуту вошла баронесса. Она направилась прямо к нему, будто знала заранее, что он будет сидеть в этом углу. Гордвайль резко вскочил и пошел ей навстречу с сияющим лицом.

— Я не опоздала? — улыбнулась баронесса и протянула ему руку.

— Конечно, опоздали, поскольку я жду со вчерашнего вечера…

— Но не все время здесь, я надеюсь. Это было бы немного скучно.

Она села на обитый тканью диван у стены, достала из сумочки пачку сигарет, прикурила одну и предложила Гордвайлю. Жадно втянув дым, как заядлый курильщик, долго остававшийся без табака, она заказала черный кофе.

Гордвайля переполняло желание сказать ей тысячу вещей, но язык его словно присох к нёбу. Он сидел напротив и ласково смотрел на нее, с лица его не сходила робкая улыбка и смущения, и счастья одновременно. Баронесса выпила кофе и поинтересовалась, как его зовут.

— А, Рудольф, — сказала она, — Рудольф, Рудольфус, Рудольфинус!.. Моего кузена тоже зовут Рудольф. Он на две головы выше вас, но настоящий скот…

— Я-a, я рад, действительно рад, что он скот… — пробормотал Гордвайль с глупой улыбкой.

— Что? Вы рады? Вы рады, что он… — баронесса закатилась в диком хохоте.

— То есть, — опомнился Гордвайль и попытался исправить положение, — то есть я не знаю… Я рад по другому поводу, конечно… Не совсем правильно выразился… Я себе его представляю высоким и сухощавым, с гладкой прической, волосы напомажены и посредине пробор, ботинки у него всегда вычищены и красиво блестят. По большей части лаковые. А когда он на кого-нибудь смотрит, то всегда слегка склоняет голову вправо, как курица, и придает лицу самое высокомерное выражение, что делает его очень смешным, потому как на самом деле он не что иное, как скот…

— Вы хорошо описали его, только ботинки не лаковые, а всегда только коричневые. И вы забыли трость с золотым набалдашником. «Доротея (он всегда зовет меня так: главное — достоинство и традиции), Доротея, — говорит он с уморительной серьезностью старика, — ты отпрыск древнего рода. Наши предки были крестоносцами, не забывай! В первую очередь остерегайся евреев. Евреи заполонили Вену. Благородную кровь уже никто не ценит… Они отравляют самый воздух. Если бы не они, мы бы не проиграли войну…» А сам волочится за маленькой евреечкой, которая сводит его с ума.

— А вы послушны ему, сударыня? — спросил Гордвайль.

— То есть в каком смысле?

— В смысле сохранения чистоты расы?..

В ответ последовал взрыв громкого отрывистого смеха.

— Знаете, — сказала она вдруг без всякой связи, — называйте меня просто Tea… Так будет вернее… Скучные предисловия мне не по нраву.

Гордвайль благодарно посмотрел на нее. Почему-то предложил вдруг выпить коньяку. Внезапно он почувствовал прилив легкомысленной удали, его тонкие, белые, женственные руки стали искать какой-нибудь предмет, чтобы передать ему переполнявшую его бешеную энергию, пока не нашли под столом руку баронессы, не выказавшей никаких признаков неудовольствия. Официант принес две рюмки с коньяком, и Гордвайль одним махом проглотил свою. Баронесса сообщила, что завтра, в субботу, не будет занята на работе совсем, поскольку ее «генерал» (так она называла адвоката, у которого работала) уезжает до понедельника, поэтому сегодня вечером она может задержаться позже обычного.

— Хорошо, просто отлично! — восхитился Гордвайль.

Они говорили и молчали и снова говорили, казалось, о каких-то пустяках, однако же проникнутые неким скрытым смыслом, а время бежало назад, как пустынные степи за окнами мчащегося экспресса, и Гордвайль совершенно не замечал этого.

Было около одиннадцати, когда они оба, одновременно, ощутили вдруг потребность уйти из кафе. Гордвайль подозвал официанта и расплатился.

На улице баронесса взяла его под руку, и они молча прошли по Альзербахштрассе и повернули на Зексшиммельгассе. Неожиданно баронесса сказала не то серьезно, не то в шутку:

— Вы ведь женитесь на мне, Рудольфус? Не так ли?.. Вы мне нравитесь, скажу вам не таясь…

Гордвайль был застигнут врасплох. Такая возможность никак не приходила ему в голову. Она, без сомнения, интересная девушка! С какой простотой она сказала это! Подобного он никогда еще не слышал.

— Конечно! — поторопился он ответить. — Конечно! Я готов! Нет никаких препятствий!..

И спустя мгновение:

— Но что скажут ваши родные? Я опасаюсь, что они не дадут согласия…

— Мои родные? — с издевкой переспросила она. — Кто? Кузен Рудольф?! А я, где я? Я привыкла делать что хочу! Отец мой, кстати, очень славный человек. Вот познакомитесь с ним и увидите. Вы ему понравитесь, я знаю.