Гордвайль протянул в темноте руку к стулу, который всегда ставил рядом с диваном, чтобы развешивать на его спинке одежду и складывать на нем часы и курительные принадлежности. Похлопав рукой по стулу, он нашел пачку табака и трубку и стал ее набивать.

«Трубка — милое дело, готов признать, — снова послышался шепот. — Но если она все, что осталось у человека в мире, то не так уж это и много, как мне кажется…»

«То есть как — все, что осталось! Неправда! Есть еще немало вещей!.. Ребенок… и Tea… и…»

«Ну-ка, ну-ка! Ребенок, говоришь, хорошо! Но разве он уже появился на свет? Нет, не то что я предвещаю тебе недоброе, не дай Бог, но мало ли что может еще произойти, прежде чем он родится!.. Всего не предусмотришь! А кроме того, если Тее действительно придет в голову „избавиться“ от него, как она выразилась?! А она ведь может, если захочет! Кто способен ее остановить?! Уж не ты ли?»

«Не станет она, — испугался Гордвайль. — Не сыпь мне соль на раны! Она тоже его хочет, как и я… По правде говоря, она совсем не злая…»

«Это к делу не относится, злая она или не злая! Это я с тобой не намерен обсуждать. Но ты ведь и сам признаешь, что она подвержена капризам и безумствам, что они властвуют над ней! Если ей, например, вдруг придет в голову, что беременность и роды ударят по ее красоте, станет ли она обращать внимание на тебя и на все твои протесты?! А операций она не боится, ты уже мог в этом убедиться. Напротив, просто счастлива, когда у нее есть предлог для операции. Разве три месяца назад операция по уменьшению бюста была действительно необходима?! А все другие операции, что она сделала, пока вы знакомы, были нужны?! Три операции за несколько месяцев! Забавная это у нее черта, но забывать о ней не следует. А тут — такая возможность для операции!..»

«Ни один врач не станет ее делать!.. Для этого нет достаточных показаний!.. Она совершенно здорова…»

«Поручились тебе что ли, что не станет? — ухмыльнулся голос. — Вот уж не считал тебя настолько наивным! Врач сделает. За деньги еще как сделает! Есть врачи, что только и живут за счет таких операций!..»

«Ну ладно, довольно, не мучь меня больше! Я смертельно устал».

Жаркая волна затопила его, липкая и неприятная, как при лихорадке. В висках стучало, как молотом, в затылке же над шеей застыла тупая, сосущая боль, словно весь мозг вдруг испарился куда-то, оставив по себе лишь пустоту. Во рту стояла противная сухость и горечь табачного дыма. Гордвайль сердито откинул одеяло до живота.

«Как бы то ни было, — снова начал голос, — стоит учитывать такую возможность… Не так уж это исключено, как ты думаешь!.. Женщина вроде нее…»

«Что „женщина вроде нее“! — вскипел Гордвайль от ярости. — Ты и вправду неисправимый идиот! Она не хуже всех прочих женщин!..»

«Ты полагаешь? Возьмем, например, Лоти Боденхайм, разве она во всем походит на Тею? Или Женни Котлер? Да возьми кого хочешь! Нет-нет, дорогой мой! Не стоит закрывать глаза на очевидное!»

«Признаю, что она отличается от них, и именно за это я ее и люблю…»

«Любишь, говоришь? Не смеши меня! Вернее будет сказать… Но ты снова разозлишься, если я скажу…»

«Да говори же! Это интересно».

«Я бы сказал, — дерзнул голос, — боишься…»

«О-о, — застонал Гордвайль, — опять это несносное слово!.. Ослиная глупость! Если ты не прекратишь, сам будешь виноват… Я с ума сойду».

«Ну-ну, успокойся, любезный. Это так просто не делается! Поручусь тебе: с ума ты не сойдешь!.. Знаешь, чего тебе не хватает? Тебе не хватает немного смелости, только и всего!»

«Смелость-то мне к чему? У меня ее довольно!.. А кроме того, я не желаю ни с кем бороться… Я хочу только покоя, покоя!»

«То-то и беда! Ты веришь, что это тебе поможет… А это всего лишь отсрочка… В конце концов ты будешь вынужден принять бой!.. Иначе тебе не вырваться!.. Потом же будет много труднее…»

«Я сказал, что не собираюсь ни с кем бороться, и не стану! — упрямо бросил Гордвайль. — Да мне и не с кем бороться! Слышишь? Не хочу, не желаю! А теперь дай мне спать, спать, спать, спать!»

Гордвайль повернулся на бок, без устали повторяя про себя: «Спать, спать». Мысли его начали уходить куда-то в сторону, словно улетучиваясь из головы медленно-медленно; он делался все более воздушным, летел куда-то вверх, паря и соскальзывая по другую сторону сознания… Последняя слабая искра дотлевала у него в мозгу: «Спать». В тот же миг тишину пронзил деревянный скрип старого дома. Гордвайль резко привстал и уселся на постели. Ему пригрезилось, что он упал с высоты. Вслушался в тишину всеми порами тела и не уловил ничего. В тот же момент ему стало ясно, что то был лишь скрип старой, рассохшейся мебели. Он даже вспомнил, что скрип этот проник в его сознание в самый миг своего звучания, и это почему-то успокоило его. Но при этом он преисполнился ярости на квартирную хозяйку и ее «треклятую мебель». «Надо найти другую комнату, — сказал он себе. — Здесь невозможно спать…» Он снова улегся и был вынужден начать все сначала, ибо совершенно проснулся. Теперь нужно досчитать до тысячи, подумал он, иногда это помогает. Где-то часы пробили три раза. Иди знай, то ли это три четверти, то ли три часа. Нет, он не станет смотреть на часы! А впрочем, все равно!