Пантелей заглушил двигатель и вышел на улицу. Утренний воздух показался ему сладковатым. В книгах он наталкивался на фразу «воздух был неподвижен» или «недвижен», но представлял себе это несколько по-другому. Нынешний воздух в буквальном смысле висел. Или, можно сказать, был нарисован — как на картине. Он был осязаем, но осязаем именно какой-то своей искусственностью. Чахлые придорожные ели и осины в таком эфире вообще превратились в бутафорию. Изумрудность травы отдавала сталью. Сладость, наполнявшая воздух, уж очень напоминала кладбищенскую. Главное, что вдруг стало совершенно непонятным, — время года. И было ни жарко, ни холодно — было никак. Никакая погода никакого времени года…

— Пациенты! — стукнул себя по лбу Пантелей и снова прыгнул за руль.

Прежде чем он повернул ключ зажигания, услышал первый удар колокола. «Событие, что ли, какое? Или я праздник просмотрел?» Но раздумывать об этом было некогда. Он непривычно (для себя самого) быстро и уверенно помчался по пустынным улицам, объезжая стоявшие как попало автомобили. Наверное, следовало бы подумать о применении нейтронной бомбы или прислушаться к неожиданно оглушающему шелесту шин собственного автомобиля, но Пантелей не обращал на это никакого внимания и в который раз прогонял в уме утренний обход. У Нины Петровны УЗИ, у Алисы Антоновны надо посмотреть анализ по Зимницкому…

В больницу вбежал со стороны приёмного отделения, и опять же — не удивился, не увидев на посту охранника. Проскочил было мимо поста первичного осмотра, но вдруг замер, поняв, что его догнал чей-то стон. Вернулся и оторопел: в абсолютно пустом кабинете, скрючившись на кушетке, плакал мальчик лет пяти.

— Малыш, а где все?

Но в ответ мальчик только разрыдался так, что ответить уже не мог. Пантелей подбежал к телефону, потом к селектору — всё молчало. Суетливо перебрал записи и бумаги приёмного отделения, на глаза попался анализ крови Серёжи Есенина пяти лет.

— Тебя Серёжей зовут?

Услышав своё имя, мальчик едва кивнул, продолжая прижимать колени к подбородку и плакать. Пантелей робко погладил его по вьющимся соломенным завиткам:

— Есенин, фамилия, как у поэта…

— Я знаю, меня в честь него назвали, — наконец малыш смог говорить.

— Животик болит?

— Да.

— А где все?

— Сначала все были, а потом исчезли.

— Как исчезли?

— Просто. Я испугался очень, и свет погас, а мне больно очень.

— Тебе надо операцию делать, а то перитонит будет, — сообщил Пантелей, но скорее всего самому себе.

— Операцию? — испугался Серёжа.

— Ну да, ты же мужчина, должен понимать. Если её не сделать… — Пантелей опять растерялся, подыскивая слова.

— Я умру, — опередил его Серёжа, и ярко-голубые глаза мальчика снова наполнились слезами. — И мама исчезла, — всхлипывая, сказал он, отчего было непонятно, что его больше тяготит: возможность смерти или потеря мамы.

— Нет, не умрёшь. Сейчас я тебя покачу вот на той каталке в операционную…

— А вы доктор?

— Ага.

— Детский?

— Человеческий, — нашёлся Пантелей, вспомнив старушек в своём отделении.

— А вы сможете?

— Ещё как!

— А вы меня усыпите?

— Можно и не усыплять, если ты не будешь бояться…

— Я не знаю.

В операционной было пусто и гулко.

— Есть кто?

«О-о-о», — покатились нолики эха по кафельным стенам. Пантелей ринулся к стеклянным шкафам с медикаментами и, открыв первый, беспомощно развёл руками. Нужны были сёстры, анестезиолог, нужен был хоть кто-то, и, опасаясь напугать мальчика, он шёпотом взмолился:

— Господи, ну пошли мне кого-нибудь!

А когда повернулся к каталке, то увидел, как над мальчиком склонился невесть откуда взявшийся старик в ослепительно-белом халате.

— Сейчас, Серёженька, мы тебя с дядей Пантелеймоном перенесём и животик твой быстро вылечим. Вот, держи образок. Это Богородица, она поможет. А большую иконку мы вот туда поставим…

— Вы кто? — не удивился Пантелей всему, кроме прозвучавшего по-гречески собственного имени.

— Хирург, здесь нужен хирург. Дело несложное, но надо торопиться. Будете ассистировать.

— Нам бы лапароскопию…

— Зачем, и так всё видно.

— Думаете, гангренозный?

— Вижу… — старик повернулся лицом к Пантелею.

Благородные, удивительно правильные черты лица, окаймлённые сединой. Лицо старика показалось Пантелею до щемящей боли знакомым, но память молчала. Особенно поразили внимательные… но слепые глаза. То, что они слепые, Пантелей понял сразу.

— Вы… простите…

— То, что нужно, я вижу, — опередил-успокоил старик. — Вам же нужна была помощь? Давайте поторопимся…