Профессор словно забыл про то, что Анна стоит в проёме стены на высоте шестидесяти метров.

— Сейчас трудно себе это представить. Она полюбила меня не за что-то, а просто так. Ну, может, за мозги. На лекциях я так выкладывался, что нынешняя неначитанная молодёжь принимала меня, пожалуй, за сервер, у которого жёсткий диск загружен самыми разными данными. Печально, что ценили они не мудрость, а информированность. Я очень хорошо помню ту группу… Таня была такая тихая. Знаете, есть такой тип девушек: сами себе на уме. Но одновременно она была очень красивая. Обычно как: заходишь в группу — и как будто в галерею современной живописи попал: от обилия макияжа и тату в глазах рябит. А Таня в этом смысле была белой вороной. Буквально. Блондинка и без макияжа. Поэтому я её сразу заметил. Мужчины на таких реагируют больше, чем на размалёванных куриц. В аудитории такие девушки почему-то всегда садятся на последнюю парту. Причём в полном одиночестве. И Таня так сидела. У неё был серый с поволокой задумчивый взгляд. Казалось, она меня никогда не слушает. Но на семинарах она всегда отвечала точно. Кратко и точно. Смотрит куда-нибудь в окно, будто и не в аудитории находится, и определяет абсолютно точные параллели сущности и существования в трудах Ибн-Сины и аль-Фараби… У остальных рты открываются от удивления. Они Платона от Маркса отличить не могут. А голос у Тани — грудной, но тихий. Вкрадчивый такой. И эти плывущие где-то над миром серые глаза…

— Вы так рассказываете, что, похоже, были в неё влюблены, — Анна сама не заметила, как села в проёме, и теперь внимательно слушала Михаила Давыдовича.

— Теперь уже думаю — да. А тогда… — профессор обхватил голову руками и заныл куда-то в согнутые колени: — У-у-у… Это же она первая заметила мне, что я впадаю в манихейство! — вспомнил вдруг Михаил Давыдович.

— Манихейство? Это что — извращение какое-то?

— А? — не понял профессор.

— Ну, — смутилась Анна, — сексуальное извращение?

— Извращение, только не сексуальное, а духовное. Меня Макар за него уже три раза по лицу бил.

— Макар? — Анна с интересом посмотрела вниз, где терпеливо стояли и ждали остальные.

— Ну да, похоже, у него очень серьёзное образование. Он просто прикидывается гробокопателем. А манихейство — это еретическое учение одного перса. Его Мани звали. Он считал, что добро и зло в мире уравновешены и зло неистребимо… Да… — снова погрузился в себя Михаил Давыдович. — Если понимать мир так, как понимает его Макар, то Таня была последним шансом, который мне был дан. После смерти жены.

— Вы её обманули? Отвергли?

— Не совсем так. Или совсем не так. Хотя это мало что меняет. В любом случае, я убил её. — Профессор несколько секунд молчал, взвешивая собственное признание. — М-да… Получить экзамен по философии — это как сопромат сдать у инженеров или анатомию в медакадемии.

— Высшая математика?

— Да. Поэтому для многих современных девушек, не замороченных на вопросах нравственности, прийти вечерком к профессору было оптимальным решением. Многотомные труды для них легко помещались в пакетик с презервативом. Каламбур: он защищал их не только от инфекций и беременности, но и от знаний. Догадываюсь, что на следующий день они делились друг с другом. Представляю: одни говорили, что я ещё ничего, другие, что мой отвислый животик их даже заводит, третьи, что еле вытерпели мою бороду, четвёртые, что и такое надо попробовать… Простите, зачем я это всё вам рассказываю! Пошло… Гадко… — смутился Михаил Давыдович.

— А Таня? Вы же говорите, она…

— Да-да, — опередил Михаил Давыдович, хватаясь будто за луч света в тёмном царстве, — она-то как раз эти знания легко усваивала. Она пришла ко мне… даже не знаю почему. Да и не в холодильнике рылась, не глянцевые журналы листала, а бродила вдоль книжных полок. Помню — на ней были классические голубые джинсы, обтягивающие и чётко определяющие талию. Не такие, как в моде, что сваливаются с мягкого места, а точнее, с жалкого подобия этой важнейшей части женской фигуры. Ну, знаете, у нынешних девушек, какие-то они мальчиковые, угловатые. Простите за натурализм. Смотреть не на что. В общем, квадратные какие-то нынче девушки… И красивых всё меньше. Ещё обвешаются пирсингом, татуировку влепят, и штаны эти… А! — раздражённо махнул рукой профессор. — А Таня… будто из моей молодости пришла. Джинсы, джемпер, волосы, собранные в хвост… И руки! Ах, какие у неё были руки! Настоящие! Представляете, никакого лака, никакого маникюра! Естественный цвет ногтей на длинных красивых пальцах! Прямо девятнадцатый век! Девушка из дворянской усадьбы! Томик Тургенева в руки… Зачем я ей был нужен? Полагаю, первое, что её ко мне привело, — жалость. Она меня жалела. И ещё — она верила в любовь. «Вам, Михаил Давыдович, — говорила она, — нужна любовь, иначе вы пропадёте».

Профессор снова замолчал, прокручивая в памяти воспоминания. Лицо его заметно преобразилось: просветлело, озаряясь чуть заметной улыбкой. Что-то давно забытое, щемяще-сентиментальное появилось в его взгляде.

— Знаете, Аня, в первый вечер она поджарила картошку. Да-да, просто поджарила картошку. Я сто лет не ел жареной картошки. А тут — целая гора! Мы уплетали её прямо со сковороды. Чёрный хлеб и жареная картошка! Никакого спиртного. По стакану молока! Мы чокались этими стаканами и беседовали о пределах познания. Мы по-разному понимали «бритву Оккама».

— Бритву? — не поняла Аня.

— Не ломайте голову, это философская категория. Уильям Окхэм, которого у нас почему-то сделали Оккамом, жил в четырнадцатом веке, спорил с папой римским…

— Давайте лучше про Таню.

— Да, про Таню, — осёкся Михаил Давыдович и сразу погрустнел. — Она пришла и на следующий день. Прибралась в квартире. Никто этого не делал. Даже я. Предпочитал нанимать женщин с улицы. Соседку нанимал, чтоб мыла и убирала. В общем, Таня вернула мне то, что у меня когда-то было и что я не умел ценить. После смерти жены… Жену я тоже, собственно, в могилу, которую Макар рыл, загнал. Об этом разговор отдельный, — профессор опять опустил голову, одно воспоминание затмило другое.

— И вы стали с Таней жить? — напомнила Анна.

— Да. Прямо-таки само собой всё получилось. И мне никого не надо было. Правда, моё отношение к ней вылилось опять же в безумную страсть. Ну, как бы вам сказать, Аня… Это когда объект, если позволите так выразиться, который находится с вами рядом…

— Вам её постоянно хотелось раздеть, — ухмыльнулась Аня и, опережая удивление Михаила Давыдовича своим попаданием, объяснила: — Жила я тут последнее время с таким. Он мне еду приготовить толком не давал, хватал от плиты и тащил в постель. Говорил, что любит очень. Правда, жениться не хотел, у него семья была в Азербайджане. Даже не знаю, плохо или хорошо — такая страсть.