— Давай, — похвальным тоном оценил рвение телохранитель, — вечером приду, проверю. Шеф тоже себе что-нибудь выберет.

— Что-нибудь? Или кого-нибудь? — озадачился вдруг Михаил Давыдович.

— Какая разница, — раздражённо отмахнулся охранник.

Пока профессор вёл Анну в номер, она шептала:

— Давыдыч, миленький, найди Никонова. Пусть он меня спасёт от этого Кинг-Конга. Я не хочу быть с ним. Я вообще с ними не хочу. Я лучше в окно выброшусь…

— Третий этаж. Внизу газон. Не разобьёшься, а только покалечишься, — резонно заметил Михаил Давыдович.

— Ну и ладно! Зато им не понадоблюсь! — вдруг выпалила Анна, вцепившись в плечи профессора.

Он даже залюбовался её порывом. Сам он на такие поступки был не способен. Во всяком случае, так он о себе думал. В этот момент Анна показалась ему особенно красивой: волнистые каштановые волосы разметались по плечам, в серо-зелёных глазах загорелся вызов, под футболкой гуляет от частого дыхания красивая грудь… Она вообще была сложена гармонично. Не пресловутые 90-60-90, а именно те параметры, которые подчёркивают женственность.

— Я его понимаю… — сказал профессор.

— Кого? — не поняла Анна.

— Охранника этого чёртова.

— Эдик его зовут, — сообщила Анна, — велел его Эдом звать. Эд — дармоед, — срифмовала. — Может, сбежать?

— Не надо, — попросил Михаил Давыдович, — две девушки попробовали… не буду рассказывать, что с ними сделали.

Анна заметно сникла.

— Найди Никонова, — повторила она, — скажи, что он обещал защищать.

Когда они вошли в гостиничный люкс, Анна остановилась в маленькой прихожей, осмотрелась и заметила:

— Хоть перед смертью в шикарных условиях пожить.

— Не надо так говорить, — попросил профессор.

— Вот ты мне скажи, — Анна завалилась на кровать прямо в джинсах и кроссовках, — если Бог такой добрый, то зачем на земле зло? Он что, эксперименты над нами ставит?

— У-ху-ху… — вздохнул профессор, — жаль, что ты не слышала наши с Макаром споры. Я ему доказывал, что зло является равновесием добра. Ну… я это всем доказывал. Вот, — профессор достал из кармана свёрнутый вчетверо тетрадный листок, — это он мне, дураку, памятку сунул. Тут выписки. Вот, к примеру, у апостола Павла: А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: «зачем ты меня так сделал?»…

— Михаил Давыдович, сейчас в этом номере я буду ждать своей участи… И если Никонов мне не поможет… — Анна отвернулась к окну. — То и апостол Павел тоже.

— Не говори так, — попросил профессор, — вот лучше послушай, что писал по этому поводу архиепископ Иоанн Шаховской. Очень точно сказано. Когда мне Макар привёл эту цитату, я только тогда понял. Слушай: «Если кто-нибудь из людей может восстать на Бога из-за несчастий в мире, то этим он духовно отделяет себя, отсекает от великой заботы Божией, выплавляющей вечное из временного…» — это ключевое. «Выплавляющей вечное из временного», улавливаешь? Огромность этого понимаешь? Дальше слушай, пропущу чуть-чуть, архиепископ пишет, что человек не управляет миром, а «управляет им Тот, — снова уткнулся в листок профессор, — Кто в миллионы и миллионы раз мудрее, справедливее и могущественнее человека. И Он знает, что надо». — Михаил Давыдович акцентировал слово «знает». — «Эта тайна усыновления, доверчивого приятия горестей мира раскрывается в Новом Завете и Книге Иова», — профессор сделал паузу и вдруг вспомнил: — А я до сих пор не читал. Макар мне пересказывал. Библия в пересказах, представляешь?

Анна теперь смотрела на профессора с сочувствием, как тогда на колокольне.

— Всё, что ты мне тут цитировал, можно уложить в два слова: так надо.

— Ну… может, и так, — смутился Михаил Давыдович. — Но сильно упрощает. Ты вот что, Аня, пообещай мне, что будешь терпеливо ждать. Я постараюсь… найти Никонова. А сейчас мне надо идти. А то заподозрят неладное.

— Боишься, Давыдыч? — иронично подмигнула Анна.

— Боюсь, — честно ответил профессор. — К тому же, если меня размажут по стенке, никому легче не станет. — Он поднялся, чтобы уходить.

— Не обижайся, — попросила Анна, — я вот представила, как из временного выплавляется вечное. Как архиепископ этот написал. Точно ведь. Печи эти мартеновские представила. Руду в них варят. Пылает всё, как в аду, а на выходе получается сталь. Металл! Прочный и долговечный. Как-то так, да?

— Как-то так, — согласился профессор.

— Интересно, что сейчас в Москве творится? — озадачилась вдруг Анна.

— О! — обрадовался вопросу профессор и перевернул листок. — Тут я сам про Москву записал, изречения у Макара брал: «В Москве, правда, денег много, но мало, слишком мало и ровно ничего — для искупления душ, поглощённых Москвою». Это преподобный Анатолий Старший — оптинский старец — сказал, и было это в девятнадцатом веке. Почему я и записал. Потому что к нашим временам это ещё больше подходит.

— Да уж, — задумчиво согласилась Анна.

— Тут у меня ещё выдержки от Евангелия, Василия Великого, Григория Богослова… Я этот листок сам от себя вечером прячу, чтобы в злом расположении духа его не порвать. Уж раз пять переписывал…

— А мне бы сейчас книгу…

— Я поищу что-нибудь, всё равно в гостинице должны быть книги.

— Поищи, Давыдыч, поищи, а то я с ума сойду.

— Вот когда мы про печатное слово вспомнили, — горестно признал профессор. — Что вот ночью-то будет… Ночью проснусь злой… и даже не знаю, что я могу натворить. Лучше мне ваши номера забыть.