Долгое время все просто молчали. За окном тлел медленный, лишённый времени день. Свершившееся чудо ни у кого не помещалось в сознании. Каждый из присутствовавших до сих пор либо считал себя верующим, либо во что-то верил, но то, свидетелями чего они стали, разорвало в клочья зашоренное мирское сознание, как, собственно, клиническая смерть, разделило его на до и после. И потому как «после» только-только начиналось, ещё не имело никакого опыта, все они, кроме обессиленного Пантелея и продолжавшей плакать Галины Петровны, пребывали в добровольной коме. Первым пришёл в себя Никонов. Он подошёл к дивану, опустился на корточки рядом с Пантелеем и спросил:

— Как же не убивать? Они-то будут нас убивать…

— Не знаю, — ответил в спинку дивана Пантелей.

Никонов театрально прокашлялся. Ему нужны были объяснения.

— Ну… понятно… Если, к примеру, меня убьют, ты меня воскресишь…

— Не я! — резко повернулся к нему лицом Пантелей. — Не я! Дух Божий! Я только просил! Очень просил! И когда Галина Петровна стала молиться вместе со мной… они стали дышать…

Олег растерялся и опустил глаза. Во взгляде Пантелея была такая пронзительная любовь и такая вселенская печаль, что Никонову стало невыносимо стыдно.

Рядом опустился на колени Эньлай и вдруг попросил.

— Наташу… Наташу и детей позови, пожалуйста…

Пантелей посмотрел на него тем же взглядом, что и на Никонова, и Эньлай по примеру Олега опустил голову.

— Не трогайте его, — попросила Галина Петровна.

— Я не могу опустить оружие, я не смогу смотреть, как будут насиловать и убивать, — сказал куда-то в пол Никонов. — Пусть каждый делает своё дело.

— Мы все здесь, — заговорил Макар, медленно чеканя слова, чтобы доходило до каждого, — я так думаю, мы все здесь, — снова повторил он, — потому что есть Пантелеимон. Все мы остались здесь, потому что как-то незримо связаны с ним. Надо попытаться понять Промысл… Отдаться на волю Божию…

— А вот… написано Божья-Воля, — прочитал Тимур какую-то справку на столе.

— Что? — переспросил Макар.

— Ну, вот, — Тимур протянул ему листок с печатью.

— Личная печать врача, — сделал Макар заключение и прищурился, — Божья-Воля…

— Это моя фамилия, — объяснил Пантелей. — Отец её всегда стеснялся…

— Ого… — только-то и смог сказать Макар.

— Божья-Воля, — повторила Галина Петровна, — неужели такие фамилии бывают?

— Бывают, — ответил Макар, — я знал одного преподавателя в университете, у него была такая фамилия, но он её поменял на фамилию матери и стал Бесхребетных.

— Вот ведь как бывает, — изумилась Галина Петровна.

— А отец говорил, что у нас фамилия несвоевременная, хоть считал, что не фамилия делает человека, а человек фамилию. Но он взял фамилию матери и стал Смирнов. А я ещё в четырнадцать, когда паспорт получал, захотел, чтоб всё по Божьей воле было… Странно, что я говорю о нём в прошедшем времени, — поймал себя на слове Пантелей. — Помню: он часто рассказывал, что на него возлагали самые трудные решения, и если всё получалось, все потом говорили: у нас на то Божья-Воля есть. Наверное, им это казалось смешным.

— Наверное, — согласился Макар. — Смирнов и Божья-Воля, смирение и Божья Воля… О как сложилось! Молодец твой отец. Но то, что сейчас было через тебя совершено…

— Не я это! — взмолился Пантелей.

— Хорошо-хорошо, — успокоил его Макар, — скажем так: свидетелями чего мы стали…

— Я видел, — сказал вдруг с кушетки Алексей.

— Что? — спросил стоявший рядом Тимур.

— Я не могу описать… — только сейчас все заметили, что Алексей всё это время плакал.

— Там есть что-то? — не удержался от извечного вопроса Эньлай.

— Если б не было, тогда зачем вообще всё? — вопросом ответил Лёxa.

— Чё там? — присоединился к Эньлаю Тимур. — Сады? Девушки красивые? Небо чистое?

— Не, — поморщился Лёха. — Как же сказать-то…

— Благодать, — подсказал Макар.

— Да! Да! — подхватил Лёха и даже сел на кушетке, отчего все отшатнулись в сторону, а он успокоил их: — Да живой я, живой! Правда, — он задумался, — теперь не знаю, где я живее…

— Господи! — наконец приняла сердцем чудо Галина Петровна и упала на колени. — Слава Тебе, Господи!

— А этот, — прагматично вспомнил Эньлай о своём противнике, — он же к своим побежит. Расскажет!

— Думаю, этот уже отвоевался, — рассудил Никонов.

— Там же больные! — вдруг встрепенулся Пантелей.

— Ой, матушки, — всплеснула руками Галина Петровна, и оба они, забыв об остальных, ринулись в коридор, будто и не было ничего.

Никонов обвёл оставшихся товарищей взглядом и спросил:

— Что будем делать, мужики?

— Он сказал, убивать нельзя, — напомнил Тимур с тем же вопросом, что мучил Никонова.