— Я предпочла бы услышать другой ответ, потому что собираюсь просить тебя об одной услуге…

Голос Майи был жестким и холодным, слова звучали резко и отрывисто.

— О чем бы ты ни попросила, я все исполню! Я — твой добрый гений, Майя!

Морис постарался скрыть внезапную боль под усмешкой.

— Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью! Морис опустил голову.

— Я…

— Твое молчание достаточно красноречиво. Ты поспешил, давая мне обещание.

— Ты не предупредила меня, что речь идет об услуге особого свойства…

— Да, не предупреждала, ну и что? Я не трахалась целую вечность! Я сказала себе: может, стоит попробовать?.. Это было глупо, я знаю… Ну скажи что-нибудь, вместо того чтобы так на меня смотреть! Я чувствую себя осмеянной!

И Майя в слезах выбежала из комнаты.

Морис не двинулся с места. Он ел хлебец и ждал. Когда через несколько минут Майя вернулась, неся блюдо с перепелами в виноградном соусе, ее глаза все еще были красными от слез. Морис по-прежнему, выпрямившись, сидел за столом. Ему бы хотелось быть за много миль от нее.

— Послушай, Морис, забудь о том, что я тут наговорила. Я просто была немного расстроена и вела себя как… Ладно, не будем об этом больше говорить, я, должно быть, слишком много выпила! Дай-ка мне свою тарелку… Пирожки принести сейчас или позже?

— Как хочешь.

— Нет, скажи, как ты хочешь.

— Позже, спасибо.

— Не за что, господин мэр!

Морис не поддался на этот провокационно-агрессивный тон. Он стал рассказывать о выставке картин Евы, устроенной в апреле этого года в Экс-ан-Провансе. Майя была ему признательна за то, что он сменил тему. Она пыталась поддерживать разговор, но ничего не получалось. Она подумала, что слишком быстро попыталась соблазнить Мориса, что ей бы следовало вместо этого пустить в ход обычный набор женских уловок. Побуждать его говорить, самой внимательно слушать, льстить ему, соблазнять… Да, конечно, ей стоило соблазнять Мориса, а не рассказывать ему с ходу все, о чем она никогда с ним не говорила. Она забыла, что им не по пятнадцать лет, а почти по пятьдесят и что в таком возрасте нужно соблюдать определенные правила и ритуалы.

Пока Морис рассказывал о музее, у которого обновили одно крыло, Майя думала о том, что, может быть, ее тело вызывает у него отвращение, потому что она уже немолода. А может быть, она вообще никогда не привлекала его как женщина. Что она знала о его вкусах в отношении женщин? Ничего. Конечно, у Мориса была какая-нибудь подружка, с которой он иногда проводил время, чтобы развеяться. Ласкал ее тело, входил в нее… Может быть, он очень любит эту женщину и кричит от наслаждения, когда занимается с ней любовью… Каким глупым тщеславием с ее стороны было верить, что он согласится удовлетворить ее просьбу — просто так, по-дружески. «Какой стыд!» — в отчаянии думала она. Ей было одиноко и грустно. Она не хотела стареть, не хотела становиться бабушкой, ей больше не нравился ее дом, не нравилась классическая музыка, ей было все равно, что есть, она больше не любила своего мужа, не любила свою мать, не хотела, чтобы Симон и Ольга умерли, хотелось закурить этот чертов косяк и почувствовать твердый фильтр между пальцами, хотелось слушать «Пинк Флойд», растянувшись на грязном матрасе, лежавшем прямо на полу, хотелось глотать «колеса», хотелось закрыть глаза и чувствовать, как незнакомый мужчина проводит языком по ее телу, ей не хотелось больше заниматься готовкой, не хотелось ничего делать, не хотелось возвращаться с дочерьми в Париж и не хотелось оставаться в Ашбери — теперь, когда она знала, что у мэра Сариетт есть тайная любовница, а до нее, Майи, ему нет дела. Она снова заплакала, все ее тело затряслось от судорожных рыданий. Ее отчаяние усугублялось тем, что ее дед и бабка с материнской стороны были нацистами.

МАЙЯ лежала на кровати. Кажется, она заснула не раздеваясь. Сколько же времени она проспала? Снаружи была ночь, и на черном небе ярко горели звезды. Когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела, что Морис сидит на краю кровати, неподвижный и молчаливый. Он слегка склонился над ней и погладил по лбу.

— Все в порядке? — прошептал он.

Он чувствовал себя глупым и нелепым, неотесанным мужланом, не способным говорить с женщинами.

— Да, все в порядке… Сколько времени?

— Около трех ночи.

— Я спала?

— Да…

Морис нежно провел рукой по шее Майи, не в силах отвести глаз от ее обнажившейся левой груди. Стоило лишь сдвинуть руку на несколько сантиметров вниз — и он сможет ласкать ее… Внезапно, словно по озарению свыше, он накрыл ладонью небольшую грудь Майи… Он больше не слышал собственного дыхания.

— Ты вовсе не обязан этого делать, Морис! Я была такой дурой! — горько произнесла Майя.

— Я совсем не чувствую себя обязанным.

Но он не знал, что должна делать его рука там, куда он сам ее положил. Поглаживать ли грудь Майи кругообразными движениями, лаская только ее, или отвести другой рукой край блузки и обхватить вторую грудь? Должен ли он грубо стиснуть их или осторожно расстегнуть пуговицы блузки одну за другой и нежно гладить все тело Майи? Что бы ей больше понравилось? Морис разрывался между грубостью и нежностью. Мысленно он представил себе, как сжимает груди Майи, и охватившее его желание стало таким сильным, что даже закружилась голова. Из его груди вырвался хриплый стон, и неожиданно для себя он кончил, как подросток.

Он поднялся, подошел к открытому окну и начал смотреть вдаль. Ему было стыдно. Вдруг он почувствовал, как руки Майи обнимают его и она прижимается лицом к его спине. Запахи цветов, доносившиеся из сада, немного отрезвили его, легкий ветерок остудил лицо.

— Скажи, — прошептала она, — ты меня все-таки немного хотел, не так ли?

Морис не ответил, весь во власти эмоций. Он обернулся и прикоснулся губами к волосам Майи. Он спрашивал себя, что же такое настоящее взросление. Он чувствовал себя застенчивым подростком — он, взрослый человек, облеченный властью. Все еще не отрывая губ от Майиных белокурых волос, он вдыхал ее запах и вспоминал ту юную девушку, которой она была когда-то, хрупкую и красивую, какой она и осталась, несмотря на пролетевшие годы.

8 августа 1999

…Мы очень долго стояли так, прижавшись друг к другу. Мне нравилось ощущать, как его уверенные руки обнимают мое усталое тело. Мне казалось, что таким образом он возвращает мне какую-то забытую энергию, исчезнувшую нежность, благородство. В тот момент я могла бы отказаться от всего, что имею, — у меня было такое ощущение, что именно этого человека я любила всю жизнь.

Мы пролежали обнявшись остаток ночи, даже не раздеваясь и ни о чем толком не разговаривая. Мы просто целовались, медленно и нежно. Я вновь открыла для себя прелесть поцелуев, теплоты чужих губ. Не хватало только моего старого магнитофона с кассетой «Пинк Флойд». Вот это было бы здорово! И в то же время я сознавала, что прошлого не вернуть и что человек, лежащий со мной рядом, — уже совсем не тот, что раньше. Но сейчас я любила его даже больше, чем моего друга былых времен.