— А мой — на Западном… — глухо проронила Глафира и, незаметно для себя самой переходя с новой знакомой на «ты», спросила: — Сколько лет ему было твоему Григорию?

— Тридцать два…

— Мой Вася сорока четырех лет в землю ушел, а сын девятнадцати…

Сначала сквозь слезы, а потом подчиняясь давно любимой привычке изумляться своему Васе, Глафира начала рассказывать, как двадцать лет назад строили они с мужем этот домик, разводили сад, как растили детей.

— Ну скажи пожалуйста, как все удавалось Васеньке!.. Захочет ребятам игрушку из чурбачка вырезать — знаменитая игрушка, в магазине и не купить такой! А уж если по дому что вздумает сделать — посмотреть любо-дорого: каждый гвоздик будто улыбается тебе!.. Или на охоту пойдет…

— Ах, Гриша тоже охоту ужасно любил! Все за Волгу ездил, лодка у нас своя была…

— Да что ты? И у нас своя лодка была!

— Вернется бывало из-за Волги, полную сумку всякой дичи привезет…

— А Вася-то какой охотник был!.. Иные наши лесогорские сутками по лесу бродят и какую-нибудь пару рябцов домой принесут, а мой-то добычу еле дотащит… На работу, в кладовую заводскую, к нему зайди — порядок, красота, прямо сказать!

— Я тоже на заводе у Гришеньки бывала. Сильно он свою специальность любил, и работал тоже, могу сказать, красиво, легко…

— Ко мне Вася всегда был до того добрый да ласковый, что соседок зависть брала!

— Ах, Гриша тоже был такой добрый, такой…

Каждая помнила теперь о своем муже только самое лучшее, погибшие мужья представлялись женщинам прекрасными, храбрыми и необыкновенными людьми.

Уже стало совсем темно, а две вдовы все еще говорили, не в силах оторваться от сладкой горечи воспоминаний.

Из окна донесся плач ребенка.

— Ступай-ка, ступай… Поди, он у тебя уже есть захотел, — с грустной лаской промолвила Глафира Лебедева.

Освободилась Соня поздно ночью.

Топчан с соломенным тюфяком для нее поставили рядом с постелью Ольги Петровны Шаниной.

«Слава богу, из интеллигентной семьи соседку мне дали! — подумала Ольга Петровна, исподтишка следя за каждым движением девушки. — Тяжело такой на солому ложиться!» При этой мысли Ольга Петровна даже почувствовала некоторое облегчение: не только ее жизнь исковеркана войной…

Первой начав разговор, Шанина узнала все главное из жизни этой девушки.

— Тошно вам будет здесь, девушка! Жизнь здесь убогая, люди сердитые, а уж работа-а…

— Что — работа? — тихо спросила Соня.

— Работа без пощады, с утра до вечера.

— Вот это и хорошо, — тем же тихим и твердым голосом ответила Соня. — Вот этого я и хочу.

— Что вы, миленькая!.. По одиннадцати, а то и больше часов в цехах работаем… Питание в столовой паршивое.

— Не то вы говорите…

— То есть как «не то»? — обиделась Ольга Петровна. — Вам такая жизнь приятной кажется?

— Только такой жизни и хочу: работать с утра и до вечера.

— Ай, да что вы? — недоверчиво вздохнула Ольга Петровна. — Откуда у вас, такой молоденькой, подобные настроения?

— Это мое убеждение: такая жизнь сейчас — самая честная.

— Вы еще рассуждаете, что честно, что нет, — вдруг со слезами выкрикнула Ольга Петровна, — а немцы уже в Сталинград ворвались!.. Мы все никак остановить их не можем, народ кровью обливается, а вы философствуете!

— А вы предпочитаете плакать? — спросил тихий голос Сони.

— Да, уж у меня-то, наверно, больше вашего есть о чем слезы горькие проливать! — вспыхнула Ольга Петровна..

— А что вы можете знать обо мне? — вдруг жарко зашептала Соня. — Я отца и мать и сестру потеряла, и что с ними сталось, не знаю. Может быть, они уехать не успели, а их фашисты замучили; старший брат мой Володя с первых дней войны добровольцем ушел на фронт, и о брате вестей нет… И вот из всей нашей счастливой семьи осталась я одна, совсем одна… Но по-вашему плакать — мне противно!

— Значит, слабому человеку и утешиться ничем нельзя?

— Ищите себе утешение!