Но Иннокентий Петрович вытянул ее за рукав.

— Куда, куда вы прячетесь, Юля? Садитесь вот сюда, рядышком с Сунцовым. Ну, теперь сидите смирно, я начинаю.

Несколько минут прошло в молчании. Слышались только осторожные вздохи «натуры» да шелестящий бег карандаша по бумаге.

Потом к художнику зашли знакомые. Ракитный, продолжая работать, изумлялся тому, что «Лесогорский старик-завод» неузнаваемо изменился.

— А сколько новых людей явилось, особенно женщин и молодежи. Знаете, товарищи, эта зелень заводская просто трогает меня! Посмотришь в цехе, например, на этакую тоненькую девочку и думаешь: «Эх, достается тебе, дочка! Да ничего не поделаешь, держаться надо!»

Художник поднял на Юлю пристальный взгляд. Она вспыхнула, подумав: «Это он про меня говорит!»

— И вот этакая дочка тоже берет на свои плечи и государственный план, и все тяготы жизни военного времени, работает с таким рвением, что ее трудового жара хватило бы на любого умудренного большим опытом человека!

«Это он про меня говорит. Но… ведь я не так работаю», — растерянно думала Юля.

— Не опускайте голову, Юля, — весело приказал ей художник, — а то на ваше лицо падает тень. Вот так, хорошо.

Он поправил что-то в рисунке, откинул голову, прищурился, потом улыбнулся чему-то своему и продолжал работу.

Едва Ракитный успел сказать «довольно», как Юля первая выбежала на улицу. Сунцов что-то кричал ей, но Юля побежала еще быстрее. Ей вдруг захотелось спрятаться от всех и быть совершенно одной, одной.

Октябрьский ветер редкими, сухими снежинками бил в лицо. У Юли замирало дыхание и слезы слепили глаза, но она все бежала, словно спасаясь от погони.

На другой день Игорь Чувилев, не глядя на Юлю, сухо сказал, что Ракитный просил ее прийти позировать. Юля тут поняла все:

«Они возмущены, что я попала в их компанию, они считают, что я на это не имею права».

Художник встретил ее приветливо и объяснил, что теперь, когда «экспозиция коллективного портрета молодых стахановцев сделана, каждая натура может приходить отдельно». Юля не знала, что такое экспозиция, но зато правильно почувствовала, что может без томления и стыда сидеть в этой светлой комнате.

Иннокентий Петрович казался очень довольным тем, что пишет Юлю. Щурясь, он откидывал голову назад и смотрел на Юлю то правым, то левым глазом, потом опускал взгляд на рисунок и нежно касался его тоненькой кисточкой. Несколько пятнышек акварели мягко пестрели на белой эмали откидной крышки длинного ящичка с красками. Любопытно было следить, как легко касался художник кисточкой этих веселых, пестрых пятнышек, и было удивительно знать, что из таких крохотных касаний получится потом на бумаге человеческое лицо.

— Юля, не опускайте голову, смотрите прямо на меня… Н-да, этот тон будет недурен, недурен… Гм… изумительная штука молодое человеческое лицо… этакая чистота, ясность, легкость…

Художник по привычке то бормотал и насвистывал, то замолкал, смешно выпятив вперед толстые, поблекшие губы, то опять принимался бормотать, забывая о присутствии Юли.

— Что, устали? — наконец спросил он.

— Да, — робко призналась Юля.

— Ну, спасибо, девочка. Бесконечно рад. Хорошо работалось сегодня, — сказал Ракитный с такой широкой, счастливой улыбкой, что у Юли не хватило духу хотя бы намекнуть ему о том, что она по своей работе недостойна этого портрета.

«Зачем же его огорчать?..» — подумала она, пожимая его большую, теплую руку.

Пластунов несколько раз предлагал Михаилу Васильевичу зайти к художнику, но директор все отговаривался неотложными делами. В свое время Пермякову польстило, что Ракитный, увлекшись Уралом, выбрал для своих зарисовок Лесогорский завод. Художника директор уважительно назвал «хорошим мужиком», но к живописи Михаил Васильевич вообще был равнодушен, да он ничего и не понимал в ней.

— А я ведь не зря, Михаил Васильевич, приглашаю вас зайти к Ракитному, — сказал Пластунов в холодный октябрьский полдень, когда оба они зашли в директорскую столовую (так называемую «забегаловку») перекусить до заседания.

— У меня насчет Ракитного имеются кое-какие планы, Михаил Васильевич… и по этому поводу я хотел посоветоваться с вами. Человек приехал из самого пекла боев, все-таки по-своему — летописец военной эпохи. Пусть и народ наш ознакомится с тем, что этот человек видел на фронте… Недурно бы устроить у нас в клубе выставку фронтовых рисунков и альбомов художника Ракитного: очень много глубоко поучительного я высмотрел у него.

Михаил Васильевич боком взглянул на Пластунова и подумал:

«И на все-то его хватает!»

Круглые карие глазки парторга искристо щурились, как будто он уже видел перед собой задуманную им выставку и интерес к ней рабочих завода.

— Мы уже с художником вчерне даже распланировали, как можно будет использовать большой зал нашего клуба для этой выставки.

— Ну что ж, действуйте, — равнодушно сказал Пермяков. — Я не против, пусть будет выставка.

— Не-ет, этого мне маловато! — засмеялся Пластунов. — Мы с вами откроем выставку, чтобы показать, что это дело полезное для завода.