Артем вынул из кармана свою записную книжку, что-то быстро записал и поглядел на собеседника задумчиво-лучистыми глазами.

— Да! Так с чего же я начал-то? А!.. Вот вы опасаетесь, что, мол, от приспособлений станки портятся… Ох, да что вы, что вы! Я вам хоть до завтра буду рассказывать о том, как новое входит в жизнь, и вот вам мое коммунистическое слово: никогда новатор не должен тревожиться, извините, вопросом: не пожалеть ли нам, мол, машину, станок, металл? Да ведь не человек для машины, а машина для человека, он владеет ею, он ее ведет, он добивается совершенства техники, и ведь для человека, для его блага и прогресса стараются наши новаторы!.. А все то, что они вносят в развитие нашей техники, — то хлеб насущный для производства. Как по-вашему? Вы согласны? Ну как же может быть иначе!

Весь вечер Евгений Александрович находился под впечатлением разговора с Артемом. Вспоминая его рассказы, Челищев забывал о своей неприязни к Сбоеву и все время ловил себя на том, что невольно любовался им: все было так живо, так естественно-слитно в этом человеке, так щедро он раскрывал богатства своего ума. Челищев не раз ловил себя на зависти к нему, но она несла в себе не злобу, а укор: «А чем ты, уважаемый инженер Челищев, владеешь, что ты приобрел?»

И ночью эти мысли не давали ему покоя. Челищев ворочался на постели, курил, глядел в темное окно.

«Но ведь я же был болен, я выбыл из строя не по своей вине, — ведь это беда, а не вина», — подсказывал надоедливо-знакомый внутренний голос.

«Хватит об этом, хватит! — насмешливо возражал другой голос, напоминающий своими интонациями разговорную манеру Артема. — Ты лучше вот о чем скажи: как ты шел навстречу жизни, как ты учился, как старался ты возместить для себя опыт жизни, которого ты не коснулся за эти два бесплодных года? Ну, говори же, говори!»

Утром Челищев поднялся усталый, невыспавшийся. На душе было тяжело и смутно.

«Этой истории могло бы не быть… да… Зачем я затеял эту глупую историю, зачем поддался вспышке раздражения и мелкого самолюбия, зачем?.. Ничего бы этого не было, а теперь на душе тяжесть и стыд. Я сегодня пойду скажу обо всем этом Пластунову, и мне сразу будет легче».

Челищев в тот же день рассказал парторгу о разговоре с Артемом и в связи с этим и о своих настроениях и мыслях.

— Артем Сбоев по возрасту годится мне в сыновья, но заводскую жизнь он знает глубже и лучше, чем я…

Пластунов долгим взглядом посмотрел на Челищева и сдержанно ответил:

— Приятно слышать об этом.

— Я сам очень рад, поверьте, — почти счастливым голосом произнес Челищев. — Я думаю, что теперь у меня будут совсем иные отношения с бригадой Чувилева и вообще с нашими инициативными людьми…

— Так и должно быть, — спокойно ответил Пластунов.

— Поэтому мне и казалось бы, что все это недоразумение можно было бы… ну как бы вам сказать… свернуть за ненадобностью, забыть о нем, как будто его никогда и не было. Об этом я хочу просить вас, и я обещаю… — но взглянув на парторга, Челищев сразу осекся.

— Постойте. Как это «забыть»? — медленно переспросил Дмитрий Никитич, и лицо его сразу будто осунулось от выражения суровости и упорства. — Забыть ничего нельзя. Как же можно заглушить то, о чем как о совершенно нетерпимой несправедливости говорят и возмущаются решительно все заводские люди? Нет, этот конфликт уже стал общественным достоянием и будет разбираться на стахановском совещании через день-два, когда директор вернется из Москвы.

Челищев побледнел, минуту потоптался на месте и откланялся.

Друзья нашли Соню в комнатке комсомольского бюро.

— Товарищ Челищева! Ура! — закричали оба и заговорили вперебой:

— Кончили!

— Вышло!

— Уже пробу делали!

— Все идет хорошо!

— Да ну-у? — радостно вскрикнула Соня.

— Милые мои, как это хорошо, как чудесно! — повторяла она немного спустя. — Ну, расскажите же, как все было, — заторопила она обоих друзей.

В ее сияющем взгляде Чувилев увидел отражение своего счастья, глубину которого он только сейчас понял. Это было широкое и прочное счастье от сознания сделанного для всех советских людей.

От Сони друзья направились к Артему, который крепко обнял обоих.

— Великолепно! Теперь все окончательно определилось.

Наконец приятели побывали у парторга, потом в завкоме у тети Насти, которая похвалила:

— Молодцы! За что бились, то и доказали. Теперь поглядим, кто на коне крепче усидит!

Явившись на свой участок, как всегда, за полчаса до начала смены, Сунцов и Сережа не нашли там ни Чувилева, ни Семенова. Заглянули в «экспериментальную». Там оказался один Василий Петрович. Он неторопливо убирал инструменты. Окинув помещение привычным заводским взглядом, юноши сразу поняли: здесь произошло что-то очень важное.