…Когда все разошлись и уже можно было уходить домой, Сунцов потянул Чувилева за рукав.

— Ты что? — спросил Чувилев.

— Ничего. Я хотел тебе сказать… — и Сунцов вдруг крепко сжал его руки. — Ты сегодня так правильно понял меня и Сережу, и я… и мы оправдаем твое доверие! Лучше, больше тебя друга у меня нет и не будет, Игорь!..

— Все ясно, Толя. Зачем об этом говорить? — смутился Чувилев.

Сунцову хотелось сказать, как бывало в ремесленном училище говорили о Чувилеве: «Славный наш коротышка!» Но теперь это уже был не «коротышка»: широкоплечий юноша в черной шинели, ловко обтягивающей его невысокую статную фигуру, смотрел на Сунцова добрым и строгим взглядом темносерых глаз, которые уже немало видели и знали.

На другой день Назарьев услышал в трубке озабоченный голос тети Насти:

— Николай Петрович, большое дело грозит остановиться: лесоматериалы у нас на городском строительстве все до бревнышка подобраны…

Она помолчала, словно проверяя, как Назарьев встретит ее сообщение, потом продолжала уже твердо, непререкаемо:

— Вот опять нам, заводским, приходится главными закоперщиками выступать. Надо организовать лесозаготовки, оперативно вывезти срезанный лес в город, а распиловку производить уже на месте стройки. Мы вас просим с нами в лес поехать, товарищ директор! Ни-ни… Как рабочую силу я вас загружать не собираюсь, — здоровье у вас слабое, но пусть рабочий класс увидит, что нам все его дела дороги… все!.. Так поедете… а?

Николай Петрович на сей раз не мог отказать ей.

Трехтонка, переполненная людьми, колыхаясь, как баркас, выехала с раската шоссе на лесную дорогу.

— Ой, девочки-и! — громко взвизгнула Маня Журавина, стряхивая с себя снег.

Тут же раздались дружные крики и смех, — низко опущенные ветки огромной ели, словно живые, задели всех по головам и осыпали сухим снегом. Машины одна за другой въезжали под снежные навесы, и гулкое эхо разнесло во все лесные концы громкие голоса и смех людей, тарахтение и фырканье машин, остро и густо запахло бензином. Машины шумным гужом продвигались в глубь леса по неукатанной колее. Она то и дело терялась среди нетронуто-пышных сугробов или среди причудливо запорошенных снегом кустов, которые напоминали то кучу гигантских зайцев, сбившихся ушами вместе, то шар, то гриб, то сказочного кота, приготовившегося к прыжку. Лучи зимнего солнца, просачиваясь сквозь густые хвойные навесы и словно бездымно плавясь, окрашивали снега где огнистой желтизной, где розовато-голубыми бликами, где нежной прозеленью, где сочной синевой. На темной хвое, как спутавшиеся колдовские космы, висели длинные клочья буро-зеленых древесных мхов. Стволы молодого сосняка ярко рыжели, исполосованные отблесками солнца. Старые березы, мрачно пестрея окаменевшими наростами и глубокими трещинами на грубой, сероватой коре, стояли подобно мраморным столбам, источенным временем. В сизо-белой чаще их заснеженных ветвей прятались, нежно белея, молодые тонконогие березки. Придорожные кусты, крепко сплетясь под снежной одеждой, словно возмущенные нарушением лесной тишины, хлестали ветками о борта машин и осыпали пришельцев сухим снегом, мелкими обломками корья и веток.

— Девочки-и! Берегите прически! — смешливо кричала Маня, поминутно нагибаясь.

Ей отвечали веселым хохотом:

— Хороши прически!.. Ха-ха…

— Едем закутанные, толстые, словно чурки!

— Скоро так жарко будет, что все одежки поснимаем!

Лесообъездчики, которые скакали впереди верхами, зычными голосами кричали шоферам:

— Лева-а! Дер-ржи л-лев-ва-а!

— На Медвежью поляну-у!

Едва засветлело впереди, как на машинах восторженно закричали:

— Ур-ра-а!

На Медвежьей поляне мартовское утро с легким морозцем встретило лесорубов предвесенним голубым небом, которое, после скупого лесного света, показалось бескрайным. Зато отсюда, с сияющих на солнце снегов, черные столбы деревьев казались бесконечными коридорами, наполненными мраком и страшным холодом.

Врезываясь в парчовые, слежавшиеся сугробы и вздымая алмазную пыль, машины обошли поляну по кругу и одна за другой остановились.

— Приехали! — закричали звонкие голоса. — Приехали!

На поляне сразу стало людно и шумно. Минуты две лесорубы разминались после дороги, а потом один из бригадиров «лесного воскресника», Анатолий Сунцов, скомандовал:

— Товарищи, стройся!

Сунцов чувствовал себя приподнято, на душе у него было так легко и радостно, будто Он приехал куда-то на праздник, а не в лес на долгие часы тяжелого физического труда до самой темноты.

— Товарищи, по участка-ам!

Лесные бригады, составленные еще на заводе, были разведены лесообъездчиками на заранее размеченные участки.

— «Смело мы в бой пойдем!» — воодушевленно пропел Сунцов, устремляясь в глубь леса.

— Н-ничего себе деревцо-о! — усмехнулся Игорь Чувилев, задирая голову и пытаясь схватить глазом верхушку гигантской сосны, словно подпирающую собой голубой клочок далекого неба.

— От нас, брат, ни одно не уйдет! — удало сказал Сунцов. — Эх, ребята, давайте начнем первыми… а?

Пока на остальных участках лесорубы еще прилаживались, на участке Сунцова запели дружно пилы.

Яну Невидле приходилось бывать на лесоразработках, но это было давно. И ему вдруг показалось просто невероятным, что они вдвоем с Маней смогут свалить старую мачтовую сосну. Неуклюже двигая пилой, Невидла, чтобы разжалобить свою напарницу, с отчаянием сказал:

— Ах… мы не можем, Манечко!

— Еще как сможем! — упрямо сказала Маня. — Не надо только зря запариваться, а то придется вас скоро на носилках отсюда выносить. Придется мне, пожалуй, срочно искать себе другого ком-паньо-на!..