Юрий развинтил тиски, вынул оттуда новенький, сияющий калибр, и лицо ученика покрылось краской. Будто не веря себе, он жадно смотрел на сверкание металла, который получил жизнь в его руках.

— Откуда калибр достал? — сурово спросил Степан Данилович.

Юрий вздрогнул. Румянец его смыло матовой бледностью.

— Я… у шлифовальщика выпросил. Мне мастер разрешил… Я хотел себя испытать, думал — до вас успею…

— Ты… «думал»… — передразнил Невьянцев. — А вот что я о тебе подумаю, о том у тебя заботы не было. Ты уж до того дошел, что тайком начал калибры таскать…

— Степан Данилыч… — прервал Юрий, и его глаза отчаянно заморгали, — вы же знаете меня, моего отца… вы не можете обо мне думать плохо…

— Раньше всего я о с е б е думаю, братец ты мой! — надменно сразил его Степан Данилович. — Я тебя только хорошему учу, а тому, что ты сегодня сделал, я не причинен…

— Вы обо всем скоро узнаете, почему я так тороплюсь и желаю…

— О хорошем во всякое время можно заявить, — опять сразил его Невьянцев, всем своим видом показывая, что не верит ни одному слову своего ученика. — Поди к своему месту и делай, что тебе указано.

Юрий отошел, подавленный, но не сраженный: его брови хмурились и будто даже распушились от упрямства.

Украдкой, став к Юрию спиной, Степан Данилович принялся рассматривать калибр, оставленный на столе. Калибр был еще не совсем доведен до требуемой чистоты, но и в таком виде учитель мог принять работу и было не зазорно закончить ее. Несколько раз Невьянцев бросал взгляд на эту работу, сделанную юношеской, но уверенной и строгой рукой, и сердце его все сильнее ныло, словно от незаслуженного оскорбления и несправедливости. Что же это такое? Он собирал, копил мастерство по крупинкам, как золото, тратил на это годы, — а тут мальчишка, к тому же знающий только понаслышке о страданиях, какие терпело старшее поколение, подходит к мастерству как хозяин… В старину секрет мастерства приобретался, словно редкий дар, и открывался скупо, как створки раковины, которую раскрывают исподволь, терпеливо действуя острием ножа. А вот такое зеленцо, как Юрий, хочет все захватить сразу!

«Должна же быть справедливость в этом вопросе!» — упрямо повторял себе Степан Данилович.

Недели не прошло, как Степан Данилович мог убедиться, что ни о чем подобном, то есть что считать «справедливостью в данном вопросе», Юрий и не помышлял. После работы ученик попросил разрешения проводить Невьянцева до дому.

— Шагай, улица для всех, — сухо ответил «старый король». — Ну, что опять у тебя?

— Степан Данилыч, вы, конечно, помните, что в первые же дни я стал давать сто процентов нормы, и вы еще говорили, что мне лекальное дело легко дается…

— Ну, помню… Дальше что?

— Скоро я дал сто сорок. Потом два дня подряд по сто восемьдесят процентов плана. Потом регулярно стал давать по двести.

— Так… дальше!

— Теперь я выполняю уже почти двести пятьдесят процентов, брака не имею, замечаний у меня тоже не было… и все-таки…

— Что же следует из твоей бухгалтерии?

— А вы это сами знаете, Степан Данилыч.

— Гм… Видно, недогадлив стал на старости лет — не знаю и не пойму, чего тебе надо.

— Вы мне разряд задерживаете!

— Я тебе задерживаю… Ты с ума сошел, парень!

— Да, да! Я хочу все лучше и лучше работать, а вы меня задерживаете! — прерывающимся голосом крикнул Юрий и, сорвавшись с места, побежал, будто мрачная сила гналась за ним.

— Стой! — опешив, крикнул Невьянцев.

Но Юрия и след простыл.

Когда, по обычаю, чуть не за час до начала смены Степан Данилович пришел к себе на участок, его встретили оживленно и даже поздравительно:

— Ученичок-то твой как шагает: вчера двести пятьдесят процентов загнул!

— Что говорить, нынешнее поколение растет быстрее старого.

— Да, значит, и учитель хорош!

Степан Данилович неопределенно усмехнулся, облачаясь в свежевыглаженную серую сатиновую спецовку.

— Что ж, глядишь, на шестой разряд такой парнишка вытянет.

Степан Данилович неторопливо выпростал из-под спецовки лацканы чесучового пиджака, разгладил их.

— Шестой разряд… эко, шутники выискались, право. Разряд — дело священное, над ним попотеть надо. Лучше вот о чем я вас спрошу: чья дорога к мастерству была круче — ваша или наша?

Кто-то вставил:

— Время для вас, ребятки, дорожку укатало.

— Вот именно! — раздался вдруг голос Юрия. — Позор нам, молодым, если мы по укатанной-то дороге еле-еле, да еще в поту, будем плестись. Я уже могу работать самостоятельно.

Это был вызов.

Перед окончанием смены Степан Данилович, не глядя на Юрия, сказал:

— После работы поведу тебя к отцу.

Юрий только молча наклонил голову.

Выйдя из проходной, Степан Данилович холодно приказал Юрию не отставать от него. Но Юрий шагал рядом с такой спокойной готовностью, что, казалось, именно такой развязки он и хотел.