— Не помню такого нашего разговора, — сказал он, слова выходили из него механически, как будто запрограммированные его беспомощностью.

Чад вскочил на ноги и принялся сбрасывать вещи Джолиона со стола. Он швырял их о стену, на пол. Звенело стекло, таблетки отскакивали от пола. Он схватил книгу и вырвал из нее страницы, бросил на пол засушенную розу и топтал ее ногами, пока лепестки не превратились в пыль. Когда приступ закончился, Чад рухнул на стул и закрыл лицо руками. Потом, тяжело дыша, он опустил руки и в упор уставился на Джолиона.

— Ты уходишь из Питта, — сказал он, — ты не можешь продолжать. Все кончено. Тебе конец.

— Я буду жить в Лондоне, совсем недалеко отсюда, — возразил Джолион. — Можно доехать на поезде… Нет, Игру я не бросаю. Я из нее не выхожу.

— Наверное, ты шутишь! — крикнул Чад. — Ради всего святого, посмотри на себя! Джолион, тебе конец! Значит, ты будешь приезжать сюда на поезде и выполнять задания? Не трать понапрасну свое и наше время!

— А я устроюсь на местный автомобильный завод. И сниму квартиру на окраине Оксфорда.

— На автомобильный завод? Чушь какая!

У Джолиона пересохло в горле, и голос у него стал надтреснутым.

— Ничего еще не кончено. — Слова его были почти такими же разбитыми, как и он сам. Джолион закрыл глаза, голос звучал чуть громче хриплого шепота: — Я не ухожу, Чад! Я никуда не уйду. Не уйду!

LXX(iv).Они долго смотрели друг другу в глаза, а Коротышка неподвижно сидел в кресле со скрещенными ногами и улыбался, как счастливый Будда. Джолион сделал свой ход и теперь ждал.

Когда Чад нарушил тишину, ему удалось как-то взять себя в руки, пусть и не совсем.

— Значит, нам придется заключить своего рода договор, — сказал он, глядя в потолок. — К сожалению, приходится учитывать еще один фактор. Похоже, мне тоже придется бросить Питт раньше времени. Я должен вернуться домой, в Штаты. Возможно, некоторое время меня не будет. — В его голосе послышались взволнованные нотки: — Джолион, раз ты можешь менять Игру по своему усмотрению, значит, могу и я… Но не сомневайся, я вернусь, и мы продолжим. Игра откладывается только на время. Это не конец, Джолион, совсем не конец!

Джолион принялся отряхивать брюки, как будто их усыпали крошками.

— Ты сказал, тебя не будет некоторое время. Сколько это «некоторое время»? — спросил он, хладнокровно глядя на Чада.

— Возможно, уложусь в год, — сказал Чад, — а уж в два года точно.

— Ты не вернешься в колледж Сьюзен Леонард?

— Не твое дело, — ответил Чад. — Предлагаю перенести нашу встречу на два года.

Джолион медленно вскинул руки вверх и произнес:

— Ну а я предлагаю встретиться через пятьдесят лет. Нет-нет, лучше через сто.

— Не валяй дурака, — поморщился Чад.

— Нас осталось двое, — сказал Джолион, — значит, у тебя больше нет решающего голоса… Ни у кого нет решающего голоса. — Джолион притворился, будто ищет крошки, чтобы их стряхнуть. — Так что я буду валять дурака, если захочу.

Чад и Джолион долго смотрели друг на друга исподлобья. Коротышка спустил ноги на пол и встал.

— В таком случае «Обществу Игры» придется вмешаться, — заговорил он, расхаживая туда-сюда и заложив руки за спину. — Можно и подождать несколько лет… наверное, это будет даже полезно. То есть… кто знает, какое положение мы все будем занимать через десять лет, от этого происходящее станет бесконечно интереснее. Но учтите, Джолион, «Общество Игры» не может ждать вечно. И потом, ваш спор решается очень просто. — Коротышка взял с кофейного столика колоду карт. — В вашей игре какое-то время отсутствует азарт, элемент везения, — продолжал он, тасуя карты. — Давайте предоставим решение случаю. Один из вас вытянет карту. Достоинство карты будет соответствовать числу лет, после которого вы возобновите игру. Так как мистеру Мейсону требуется не менее двух лет, сделаем самой старшей картой туз. Валет — одиннадцать, королева — двенадцать, король — тринадцать, туз — четырнадцать. Вы согласны?

Они снова переглянулись и кивнули.

— Что ж, хорошо, — сказал Коротышка. — Мистер Джонсон, тяните карту!

LXX(v).Туз пик.

LXXI(i).Четырнадцать лет назад, в свой день рождения, я вытянул пикового туза.

Сегодня будет ровно четырнадцать лет.

LXXI(ii).Мой разум очень давно ускользал от меня — с той самой ночи на башне. «Джолион, ты победил».

Моя память к тому времени перестала быть моей надежнейшей защитой и опорой, она треснула в тот день, когда погиб Марк. Мой мозг как будто составил программу, призванную сохранить меня в здравом уме. Раз память могла ранить меня больнее всего, мозг отказался складывать прочные воспоминания. Вместо того он рисовал лишь бледные картинки. Их хватало только на то, чтобы выжить, но больше ни на что. Да, разуму приходилось меня защищать от меня самого.