Но я запомнил рассвет. Он просочился в туманные закоулки моего сознания ощущением чего-то странного. Я осознал какое-то движение. Длинное и одновременно стремительное покачивание обломка судна сначала в одну, а затем в другую сторону. Я слышал шум моря, но он утратил свою тяжеловесность. Треск и грохот водяных гор, обрушивающихся на скалы, затих, и меня кто-то окликал. Яркий солнечный свет болезненно вонзился мне в глаза, заставив зажмуриться. Надо мной склонилось чье-то лицо, покрытое седеющей щетиной. Лицо было потным и красным, с глазами, провалившимися глубоко в глазницы. Кожа на лбу и скулах натянулась так туго, что, казалось, еще немного, и она лопнет.

— Мы плывем! — произнес Пэтч. Его растрескавшиеся губы растянулись, обнажив зубы, в каком-то подобии улыбки. — Можешь сам убедиться.

Я, шатаясь, добрел до входа и, выглянув, увидел престранное зрелище. Рифы исчезли. Лучи солнца озаряли вздымающееся и опускающееся море. Куда бы я ни смотрел, я нигде не видел скал. И вся передняя часть колодезной палубы «Мэри Дир» тоже исчезла. Ее просто не было. Сама колодезная палуба находилась под водой. Но Пэтч сказал правду — мы плыли. Под нами была корма и ничего больше. Светило солнце, и ветер стихал. Я чувствовал, как дрожит, стоя рядом со мной, Пэтч. Я думал, это волнение. Я ошибался. Это была лихорадка.

К полудню он так ослабел, что был не в состоянии говорить. Его глаза лихорадочно блестели, лицо неестественно раскраснелось, и с него ручьями стекал пот. Он слишком долго жил на востоке, чтобы без ущерба для здоровья выносить ночи без еды и тепла, долгие часы, проведенные в ледяной мокрой одежде. Ближе к ночи он начал бредить. По большей части его бормотание было совершенно бессвязным, но время от времени он произносил вполне отчетливые слова, из которых я понял, что он снова находится на судне, идущем через Бискайский залив. Он отдавал приказы, беседовал с Райсом… Все эти обрывки фраз являли пугающую картину того напряжения, в котором он жил.

Уже вечерело, когда над морем пролетел небольшой самолет. Я наблюдал за тем, как он кружит низко над водой к северо-западу от нашей кормы. Его крылья блестели в лучах заходящего солнца. Нас искали на рифах. Затем наступила ночь, а мы все плыли, глубоко погрузившись в воду. В чистом, усеянном яркими звездами небе висела молодая луна. Ветер стих, и луна уронила узкую серебристую дорожку на умиротворенное ласковое море, которое продолжало тихо вздыхать, уподобившись какому-то спящему великану.

В ту ночь я был уже слишком слаб, чтобы шевелиться, а Пэтч лежал, как труп. Время от времени его бил озноб. Его лицо по-прежнему пылало, и в слабом свете луны я видел, что его глаза широко открыты. Один раз он вздрогнул и схватил меня за руку, дрожа всем телом. С его губ сыпались слова, смысл которых был неуловим. Но эта внезапная вспышка бессвязных речей длилась совсем недолго. Он слишком ослабел, и, истощив последние силы, откинулся назад. Весь остаток ночи я лежал, прижавшись к нему. Но в моем теле совсем не осталось тепла, и мне нечего было ему дать. Утром он походил на привидение, и его тело под вонючими одеялами казалось совсем маленьким.

Я снова увидел Минкерс сразу после восхода солнца. Черные зазубренные точки отчетливо выделялись на самом горизонте на фоне западного неба. А позже, много позже я услышал гул двигателей самолета. Незадолго до этого я вытащил Пэтча на палубу, чтобы он погрелся на солнце, но он уже потерял сознание. Самолет пролетел мимо. Я увидел его тень, промелькнувшую по морской глади, и выпрямился во весь рост, всматриваясь в небо опухшими глазами, в которые как будто насыпали песка. Затем я увидел, что он разворачивается, заходит со стороны солнца и возвращается. Он летел очень низко. Вцепившись для равновесия в поручень, я замахал одеялом. Самолет прошел прямо над моей головой, рыча на меня моторами. Он улетел в сторону Минкерс, а я лег на палубу, чтобы согреться. Прошло много времени, прежде чем я услышал стук двигателей и голоса.

Это было спасательное судно из Питер-Порта. Оно подошло бортом к нашему обломку, и при звуке дружеских голосов во мне опять встрепенулось желание жить… Сильные руки перенесли меня через поручень, сунули мне в рот прикуренную сигарету. С нас сняли пропитанную солью и водой одежду и завернули нас в теплые одеяла. А потом ко мне пришел сон, изумительное и теплое состояние расслабления, именуемое сном. Но я запомнил, что перед тем, как я погрузился в забытье, чей-то голос произнес:

— Хочешь напоследок взглянуть на свой корабль?

И меня приподняла сильная рука. Я никогда не забуду этого последнего взгляда на то, что осталось от «Мэри Дир». Она была развернута к нам кормой и почти полностью ушла под воду. Палубная рубка, в которой мы жили двое суток, походила на плавающий на поверхности воды курятник. А затем, когда нас приподняла волна, я разглядел на ее корме большие буквы с ржавыми потеками: МЭРИ ДИР, Саутгемптон.

Для меня история гибели «Мэри Дир» закончилась там, на краю рифов Минкерс. Но для Пэтча все было иначе. Он имел к этому самое непосредственное отношение, и мне напомнили об этом, едва я проснулся в больнице в Питер-Порте. Я не знал, что проспал больше двадцати часов подряд. Я был невероятно голоден, но все, что принесла мне нянечка, это маленькую тарелку приготовленной на пару рыбы. Она также сообщила, что кому-то не терпится со мной побеседовать. Я подумал, что, возможно, это Майк, но когда дверь отворилась, я увидел фигуру девушки.