– А вот он, сударыня, – продолжал процентщик, – даже очень обратил на вас внимание, потому что после моих слов переменился в лице и попросил меня дать ему глотнуть спиртного. Ого, подумал я про себя, уж не приложил ли ты к этому руку? Вот уж не хотел бы в отличие от иных так сильно кое в кого влюбляться, даже если бы это сулило мне больше процентов, чем я могу ожидать с тысячи фунтов.

Амелия покраснела и с некоторым раздражением сказала, что понятия не имеет, кто этот человек, но, судя по всему, какой-то бесцеремонный малый.

– Разумеется, сударыня, – ответил процентщик, – уверяю вас, он не заслуживает вашего внимания. Это вконец опустившийся человек и, думаю, почти все его движимое имущество принадлежит теперь мне. Надеюсь, однако, вы на него не в обиде, ведь он ничего худого не сказал, а только, что правда, то правда, очень уж расстроился.

Амелии хотелось поскорее закончить этот разговор, а еще больше – вернуться к детям, а посему она поспешила, не мешкая ни минуты, увязать свои вещи, затем наняла карету и, указав кучеру свой адрес, попросила ехать как можно быстрее.

Расставшись с Амелией, доктор собирался было поехать прямо к Буту, но тут же переменил намерение и решил повидать сначала полковника, поскольку счел за лучшее покончить с этим делом до освобождения Бута из-под ареста.

Случилось так, что доктор застал одновременно обоих полковников – Джеймса и Бата. Оба они встретили его чрезвычайно любезно: Джеймс был человек весьма благовоспитанный, а Бат всегда выказывал почтение к духовенству, будучи примерным христианином во всем, кроме своего пристрастия к дуэлям и клятвам.

Наш священник сидел некоторое время, не открывая цели своего визита, в надежде на скорый уход Бата, однако, убедившись в том, что рассчитывать на это не приходится (из двух полковников общество Гаррисона было более по душе как раз Бату), он сказал Джеймсу, что хотел бы поговорить с ним о мистере Буте, и полагает, что может говорить об этом в присутствии его шурина.

– Вне всякого сомнения, сударь, – подтвердил Джеймс, – поскольку у нас с вами не может быть таких секретов, о которых моему шурину не следовало бы знать.

– В таком случае, сударь, – начал доктор, – да будет вам известно, что я явился к вам от несчастнейшей на свете женщины, чьи страдания вы в немалой степени самым безжалостным образом усугубили, послав ее мужу вызов на дуэль; к счастью, письмо было вручено именно ей, но, если бы его вручили тому, для кого оно было предназначено, боюсь, мне не пришлось бы встречаться с вами по этому поводу.

– Если я и послал такое письмо мистеру Буту, сударь, – заметил Джеймс, – то, следовательно, уверяю вас, никак не рассчитывал на то, что ответом на него явится ваш визит.

– А я этого и не думаю, – возразил священник, – но у вас есть немало причин благодарить Господа за то, что ему угодно было распорядиться этим делом вопреки вашим расчетам. Не знаю, какой пустяк мог побудить вас послать этот вызов, но после того, что я имел случай узнать о вас, сударь, должен прямо вам заметить, что если бы вдобавок к вашей вине перед этим человеком вы еще и обагрили бы руки его кровью, тогда ваша душа сделалась бы чернее самого ада.

– С вашего позволения, должен вам заметить, – воскликнул полковник, – я не привык, чтобы со мной так разговаривали, и, если бы ваше одеяние не служило вам защитой, произнесенные вами слова не сошли бы вам безнаказанно. Так какой же случай, сударь, позволил вам узнать обо мне? И что именно вы узнали, сударь, такого, что, как вы смеете утверждать, рисует меня в невыгодном свете?

– Вы говорите, полковник, будто мое одеяние служит мне защитой, – ответил доктор, – в таком случае, прошу вас, умерьте свой гнев: я пришел без всякого намерения обидеть или оскорбить вас.

– Вот и прекрасно, – вмешался Бат, – такого заявления из уст духовного лица вполне достаточно; пусть доктор выскажет все, что считает необходимым.

– Ваша правда, сударь, – кротко ответил священник, – я в равной мере забочусь о благе каждого из вас, но в духовном смысле главным образом о вашем, полковник Джеймс, ибо вам известно какого рода оскорбление вы нанесли этому несчастному человеку.

– До сих пор все обстояло как раз наоборот, – возразил Джеймс, – и я был величайшим его благодетелем. Я считаю ниже своего достоинства укорять его, но вы сами вынудили меня к этому. Никак, никогда я его не оскорблял.

– Возможно, что и нет, – согласился доктор. – Но в таком случае я выражу свою мысль несколько иначе. Я обращаюсь теперь к вашей чести. Разве вы не намеревались нанести ему такое оскорбление, что само намерение зачеркивает любое благодеяние?

– Не понимаю вас, сударь, – ответил полковник. – Что, собственно, вы имеете в виду?!