– Я имею в виду, – сказал доктор, – обстоятельство настолько деликатное, что его и высказать нельзя. Послушайте, полковник, загляните себе в душу и ответьте мне, положа руку на сердце: разве вы не намеревались нанести ему величайшее оскорбление, какое только один человек может нанести другому?

– Понятия не имею, о чем вы спрашиваете, – заявил полковник.

– Вопрос довольно ясен, черт побери! – вскричал Бат. – В устах любого другого человека, он выглядел бы оскорблением и притом преднамеренным, но когда его задает духовное лицо, тут требуется столь же прямой ответ.

– Я к вашему сведению, сударь, не папист, – заметил полковник Джеймс, – и не обязан исповедоваться перед священником. Но если у вас есть что сообщить, выкладывайте начистоту, а то я никак не пойму, к чему вы клоните.

– Я, кажется, уже объяснил все достаточно ясно, – проговорил доктор, – написав вам письмо по этому поводу… и мне очень жаль, что по такому поводу я принужден был писать христианину.

– Я и в самом деле припоминаю теперь, – воскликнул полковник, – что получил чрезвычайно дерзкое письмо, смахивающее скорее на проповедь против прелюбодеяния, но я не ожидал, что отправитель признает передо мной свое авторство.

– Так вот, сударь, – заявил доктор, – перед вами храбрец, осмелившийся написать это письмо – и даже утверждать, что для него были веские и убедительные основания. Но если жестокосердие могло склонить вас отнестись с презрительным высокомерием к моим добрым намерениям, то что же, скажите на милость, могло подвигнуть вас показать это письмо – более того, отдать его мистеру Буту? Какие могли быть у вас иные побуждения, кроме желания так оскорбить соперника, чтобы он сам предоставил вам возможность отправить его на тот свет; и разве не этого вы потом злонамеренно добивались, вызвав его на дуэль?

– Я отдал Буту это письмо? – переспросил полковник.

– Да, сударь! – воскликнул доктор. – Мистер Бут сам показал мне это письмо и утверждал, что получил его от вас на маскараде.

– В таком случае он лживый негодяй, – вскричал в крайнем раздражении полковник. – У меня едва достало терпения прочитать это письмо, а потом я, видимо, выронил его из кармана.

Тут в разговор вмешался Бат и объяснил, как все это произошло на самом деле, о чем читателю уже известно. В заключение он разразился пространным панегириком по поводу литературных достоинств письма и объявил его самым красноречивым (он, возможно, хотел сказать, благочестивым) из всех когда-либо написанных писем. «И будь я проклят, – прибавил он, – если автор не вызывает у меня чувство глубочайшего почтения…»

Только теперь, вспомнив о разговоре с Бутом, доктор понял, что ошибся, так как принял одного полковника за другого. Он тотчас же признался полковнику Джеймсу в своей ошибке и сказал, что повинен в ней он сам, а не Бут.

Тогда Бат, напустив на себя выражение величайшей важности и достоинства (как он это называл), обратился к Джеймсу:

– Так выходит, что это письмо было адресовано вам? Надеюсь, вы никогда не давали повод для такого рода подозрений?

– Послушайте, дорогой мой, – воскликнул Джеймс, – я отвечаю за свои поступки только перед собой и не собираюсь давать в них отчет ни вам, ни этому джентльмену.

– Что касается меня, дорогой зять, – ответствовал Бат – то вы, конечно, правы, но я считаю, что этот джентльмен имеет основания потребовать от вас ответа; я даже считаю, что это просто его долг. И позвольте вам заметить, дорогой зять, что существует еще Тот, кто намного могущественнее его и кому вы обязаны будете дать в свое время отчет. Миссис Бут действительно очень хороша собой, у нее необычайно величавая и царственная осанка. Вы не раз говорили при мне, что она вам нравится, и если вы поссорились с ее мужем по этой причине, то, клянусь достоинством мужчины, я считаю, – вы обязаны просить у него прощения.

– Ну, знаете, дорогой мой, – воскликнул Джеймс, – я не в силах дольше это терпеть… вы в конце концов выведете меня из себя.

– Выведу вас из себя, дорогой Джеймс? – переспросил Бат, – выведу из себя! Я, дорогой мой, как вы знаете, люблю вас и обязан вам. Больше я ничего не скажу, однако, надеюсь, вам известно, что я никого не боюсь вывести из себя.

Джеймс ответил, что ему это прекрасно известно, но тут доктор, опасаясь того, что в стремлении заделать одну трещину, он содействует возникновению другой, тотчас вмешался и повернул разговор опять к Буту.

– Вы изволили сказать мне, сударь, – начал он, обратясь к Джеймсу, – что мое одеяние служит мне защитой, пусть же оно по крайней мере послужит мне защитой в тех случаях, когда я никоим образом не намеревался оскорбить вас… когда я руководствовался прежде всего вашим же благополучием, как это и было, когда я писал вам письмо. И если вы ни в малейшей мере не заслуживали подобных подозрений, то у вас нет и никакого повода негодовать. Предостережение против греховного поступка, обращенное даже к человеку невинному, никогда не может быть во вред. И позвольте вас уверить, что как бы вы ни были разгневаны против меня, у вас нет повода гневаться на несчастного Бута, который решительно ничего не ведал о моем письме и который, я в этом убежден, не только никогда не питал относительно вас никаких подозрений, но, напротив, испытывает к вам глубочайшее почтение, любовь и благодарность. Позвольте мне поэтому уладить все возникшие между вами недоразумения и помирить вас еще до того, как он узнал о вашем вызове на дуэль.