Полотенце со скрипом прошлось по тарелке.

– Знаешь, что она мне сказала на днях? Что каждую беременность ждет двойню. Мол, семейное. Кора, она же верит, что ты ее тетя.

Все это было не ново.

– Сейчас не время, – возразила Кора, протягивая ему очередную тарелку. – Грета вот-вот родит, Алан только что умер. Ей не нужны потрясения. – Она чувствовала, что Йозеф смотрит на нее и ждет.

Йозеф закрутил кран. Он не злился. Просто ему хотелось, чтобы Кора сосредоточилась.

– Значит, думаешь, не надо ей говорить. Сейчас не надо и вообще не надо.

Кора вытерла руки о передник. Нечего бояться. Что бы она ни сказала, Йозеф ее не осудит. Он тот, кем был всегда. Примет все, что она предложит, как предложения пилота, который что-то ему советует по поводу мотора или крыльев. Йозеф внимательный, умеет слушать и вдумчиво выбирать. Кора по-прежнему любила его.

– Я думаю, не надо. Если ты считаешь, что надо, – скажи почему. Я выслушаю твои резоны. Но я считаю, что говорить не надо. Никогда. Пользы никакой, а вред может быть огромный. И самой Грете, и Реймонду. А если Грета расскажет мужу? А если муж расскажет еще кому-нибудь?

– Но это же правда.

Кора пожала плечами. Когда-то она тоже думала, что правда важнее всего. Она поехала в Нью-Йорк за правдой, верила, что узнает, кто ее мать, – и все изменится. И что же она нашла? Мэри О’Делл. Даже в тот день, несмотря на стыд и боль, Кора понимала, что незачем ехать в Хейверилл и переворачивать вверх дном жизнь этой женщины. Ну а теперь не надо переворачивать вверх дном Гретину жизнь. Не стоят этого такие пустяки как кровное родство.

– Надо подумать. – Йозеф снова включил воду.

Кора кивнула. Она уже высказалась.

Ведь тетя Кора так любила свою племянницу.

Зимой 1953 года Кора получила печальные известия о Луизе. На благотворительном собрании она встретила человека, у которого был друг, чей племянник жил в Нью-Йорке; так вот, этот племянник сообщил, что видел Луизу Брукс, некогда звезду немого кино, в баре на Третьей авеню, в одиночестве, пьяную в дупель среди бела дня. Кора понимала, что эта новость по меньшей мере из третьих рук и неизвестно, сколько деталей успели прибавить и убавить по дороге. По утверждению племянника, он видел Луизу Брукс на экране в детстве и она была очень красивая, а теперь он ее едва узнал: волосы до пояса, свалялись и подернулись сединой, челки не было. Племянник сообщал: Луиза была так пьяна, что чуть не падала со стула, и когда он подошел и очень вежливо спросил, не обознался ли, она ощетинилась и хрипло завизжала: «Оставь меня в покое».

Кора не знала, правдив ли этот рассказ, но понимала, что он правдоподобен. Не было оснований полагать, будто само пребывание в любимом Нью-Йорке убережет Луизу от демонов, заставлявших ее пить. И прическа, и общая запущенность – это, рассуждала Кора, нарочно. Если Луиза и впрямь хотела, чтоб ее оставили в покое, нет лучшего способа расстаться со своей славой, чем вместо короткой стрижки с челкой отрастить седые патлы. Уж наверное, не случайно она бросилась в другую крайность.

И все-таки Кора надеялась, что племянник преувеличил или вообще выдумал. Луизе уже сорок шесть, и если она действительно целыми днями падает с барных стульев, это, пожалуй, конец фильма. Возможно, Кора не смогла сказать Луизе что-то самое важное в тот день, в темной комнате на Норт-Топика-стрит, что-то такое, что помогло бы, а не просто заставило Луизу уехать из дома. Но что тут поможет? Как и тогда, в Нью-Йорке, Луизу нес неведомый поток, тащил вверх или вниз. Удивительно, что Коре, со всей ее настойчивостью и доброй волей, вообще удалось хоть как-то вмешаться в ее жизнь.

Но, как выяснилось, Луизин фильм еще не кончился, о нет. В следующий раз Кора услышала о ней из неожиданного источника: от Уолтера, старшего сына Говарда. Уолтера Кора знала, увы, неважно. Дети Говарда жили в Хьюстоне, Говард по возможности привозил их в Уичиту на каникулы, но внуки выросли и стали приезжать реже. Кора знала их меньше, чем детей Греты. В двадцать с небольшим Уолтер переименовался в Уолта; Кора знала, что он изучает кино и занимается в Париже чем-то весьма значительным (пусть и на деньги Говарда). Обычно от Уолта приходили только формальные благодарности за чеки, что Кора присылала ему на дни рождения и на Рождество. Поэтому Кора очень удивилась, когда в конце 1958 года от внука из Франции пришло авиапочтой настоящее письмо.

Коре было приятно, что она ошиблась. Она-то воображала, как Луиза падает с барных стульев и постепенно спивается до смерти в полном одиночестве; а за нее, оказывается, пьет весь Париж. И впрямь жизнь бывает длинная! Очевидно, Луиза по-прежнему дружит с бутылкой, а теперь еще и кур из окон швыряет, но статьи в киножурналах? Получается, либо она все-таки порой трезвеет, либо пьянство не мешает ей хорошо писать.

В свои семьдесят пять Кора не чувствовала себя старой и хилой. Она по-прежнему садилась за руль, когда ездила на благотворительные вечера и на собрания в Добрый дом. Крепкое здоровье Йозефа ее не удивляло – он никогда и не болел ничем, кроме того перелома, даже не простужался. Но от себя Кора не ждала особенной бодрости, и когда в газетах замелькали некрологи людей моложе ее, она заключила, что скоро и ее очередь. Однако годы шли, а Кора все не болела, и аппетит был отличный; она жутко боялась упасть и сломать шейку бедра, что приключилось со всеми ее знакомыми старушками, но не падала и каждое утро вставала с постели, чувствуя себя более-менее собой.