Алексей Арбузов.

Псков (Россия)

XXIV. 16 июня 1870 года я спала глубоким сном; вдруг кто-то прикоснулся к моему плечу. Я оборачиваюсь и вижу мою сестру, пятнадцатилетнюю девочку, сидящую на моей постели. «Прощай, Надя!» — проговорила она и скрылась. В тот же день я узнала о смерти сестры, последовавшей как раз в час моего видения или сна (было пять часов утра).

Н. Иваненко

(Москва)

Вот целый ряд снов, касающихся явлений умирающих; мне кажется, их следует отнести к той же категории, как и случаи телепатии, составлявшие предмет III главы. Они доказывают психическое воздействие умирающего на дух спящего или, во всяком случае, свидетельствуют о существовании психических токов между существами. Но я нашел нужным отвести этим явлениям лишь второстепенное место, потому что во сне человек менее уверен в том, что он видит, чем наяву, а сновидения так бесчисленны и так часто зависят от мыслей, заботящих человека, что случаев нечаянных совпадений нельзя устранить, основываясь на теории вероятностей, как в явлениях, наблюдаемых в состоянии бодрствования, когда человек располагает полным рассудком.

Тем не менее большая часть этих снов должна быть признана как доказательство несомненной взаимосвязи — как причины и следствия — между душами умирающего и того, кто чувствует его состояние. Некоторые из этих снов отличаются ясностью и точностью подробностей, просто удивительными. В ту самую минуту, как я пишу эти строки, я получил следующее сообщение от Даниэля Бейлара, архитектора, воспитанника школы изящных искусств, сына известного скульптора.

Телепатическое впечатление в данном случае наблюдалось не во время сна, а в состоянии духа, имеющем известную аналогию со сном, а именно — в состоянии детства, часто встречающемся в очень глубокой старости.

XXV. Обе мои бабушки уже много лет живут вместе в Бордо. Одной — 80 лет, другой — 87. Последняя давно уже выжила из ума: она потеряла память до такой степени, что не помнит названия предметов и никого из нас не узнает.

19 октября прошлого года бабушка по своему обыкновению просидела все утро у себя в спальне. Служанка, наблюдавшая за ней, видела, что она усердно режет картон и возится со своей прической! Радуясь, что старушка занялась, служанка предоставила ей свободу до завтрака. Садясь за стол, мы все заметили, что у бабушки к затылку прикреплена при помощи булавок и ниток какая-то фотографическая карточка. Это был кабинетный портрет ее единственного племянника, жившего в Мадриде. Над этим сперва посмеялись, потом хотели отнять у нее карточку, но она ни за что не позволяла и даже заплакала. Тогда ее оставили в покое.

Часа в четыре того же дня мы получили из Мадрида телеграмму, извещающую о смерти этого племянника, последовавшей в то утро. Это известие всех очень поразило, тем более что никто в Бордо не знал о его болезни. Надо вам знать, что бабушка воспитывала этого племянника с пятилетнего возраста и оба были очень привязаны друг к другу.

Вот, дорогой учитель, факты в том виде, как они произошли в моем присутствии, что могут подтвердить другая моя бабушка, мои родители и служанка.

Даниэль Белар.

77, улица Данфер-Рошеро, Париж

Я просил лицо, передававшее мне этот интересный случай телепатии, скрепить этот рассказ свидетельствами всех других очевидцев, что и было исполнено.

Маршал Серрано умер в 1892 году. Супруга его описывает следующий удивительный случай, относящийся к его смерти.

«Целый год мой муж томился тяжкой болезнью, которая и свела его в могилу. Чувствуя скорое приближение его смерти, племянник мужа, генерал Лопец Домингец, отправился к президенту совета министров Кановасу просить о том, чтобы Серрано по смерти своей был погребен, как и все маршалы, в церкви. Король, находившийся тогда в Прадо, отверг ходатайство Домингеца. Он прибавил, однако, что продолжит свое пребывание в королевском поместье для того, чтобы присутствие его в Мадриде не помешало оказать маршалу военные почести, подобающие его рангу и высокому положению, занимаемому им в армии.

Страдания маршала усиливались с каждым днем; он уже не мог лежать и оставался в сидячем положении в кресле. Однажды утром, на заре, муж мой, которого постоянные приемы морфия привели в почти параличное состояние, и который не мог сделать движения без посторонней помощи, вдруг поднялся совершенно самостоятельно, выпрямился и голосом звучным, громким, как в здоровом состоянии, воскликнул среди глубокой ночной тишины:

— Скорей, пусть ординарец скачет в Прадо: король скончался!

Затем маршал упал в изнеможении на свое кресло. Мы думали, что он бредит, и поспешили подать ему успокаивающее питье.

Он задремал, но через несколько минут опять поднялся. Ослабевшим, почти замогильным голосом он проговорил:

— Подайте мне мундир, шпагу: король скончался!

Это было последней вспышкой жизни. Приобщившись Святых Тайн и приняв благословение папы, он отошел в вечность. Альфонс XII умер, не получив этих утешений.

Это видение умирающего оказалось правдой. На другой день весь Мадрид был поражен вестью о смерти короля, который находился один в Прадо. Тело короля было перевезено в Мадрид. Вследствие этого маршалу Серрано не могли воздать обещанных почестей. Известно, что когда король находится в мадридском дворце, то все почести принадлежат исключительно ему, даже когда там присутствует его тело. Сам король явился умирающему Серрано? Прадо лежит далеко, в Мадриде все спало. Как узнал маршал об этом событии? Вот предмет, дающий пишу размышлениям.

Графиня Серрано, герцогиня де ла Торре».

Д-р Оскар Джиакки сообщил следующие три случая в «Анналах психических наук» (1893 год).

«Первый случай произошел со мной лично. В 1853 году я был студентом в Пизе, восемнадцатилетним юношей, — все мне улыбалось, и никакие заботы о будущем не смущали моего жизнерадостного настроения. Однажды ночью, 19 апреля (не могу определить в точности — был это сон или полузабытье) я увидал своего отца, изможденного, мертвенно-бледного, лежащего на постели; он проговорил потухшим голосом: «Сын мой, обними меня в последний раз, скоро мы с тобой расстанемся навеки». При этом моих губ коснулось что-то холодное. Я так ясно помню этот печальный эпизод, что могу повторить вместе с божественным поэтом: «Chela memoria il sanque mi scipa».