– Значит, нечем стало Камчатку покорять? – перебил Лёша.

– Ну да, нечем, – кротко кивнул Дятел. – Без меча не обошлось. Не спорю, Атласов бывал жесток и груб, но эта жестокость оправдана: не желающих принимать новое он заставлял подчиниться силе.

– Ага, – ехидно скривился Лёша. – Мои предки спали и во сне видели, как бы мельгытангов дождаться. Можно подумать, у них жизни никакой до казаков не было. Вот осчастливили-то!

– Да я тебе проще скажу: не осчастливили, конечно, но и пропасть не дали, – резко сказал Дятел. Он рассердился: даже желваки заходили. – Кстати, русские легко сходились, роднились и братались с северными народами. Разве завоеватели так себя ведут?

– Оказывается, дед царя Алексея патриарх Филарет даже пенял сибирякам: русские, мол, живут близко с язычниками, женятся на остячках и вогулках, приживают от них детей, – заметил я. – Казаки не смотрели на малые народы как на дикарей – это и не нравилось царям…

– Зато казакам нравилась вольная воля! – воскликнул Дятел. – Нравилось иметь великую выгоду: быть первыми.

– Да не был ваш Атласов первым! – в сердцах выкрикнул Лёша. – Другие русские до него на Камчатку попадали. Игорь, твой однофамилец, например, сюда раньше Атласова доходил. Что молчишь?

– И Анкудинов, и Попов, и Стадухин, и некоторые другие казаки вправду увидели Камчатку первыми, но Атласов её открыл по-настоящему, – объяснил я. – Будучи по существу вторым, он стал первым. Парадокс, но вполне объяснимый.

– А знаете, что его сгубило? – спросил Дятел. – Остановка его сгубила. Его предназначением было идти вперёд, всё время – вперёд, вперёд, не останавливаясь. Он дошёл до края земли, дальше всё – чужая земля, Америка, Япония. Можно, кажется, успокоиться, осесть, жить неплохо. Ну, попробовал он на мехах разжиться, и что же? Не вышло у него ничего. Плохо он кончил: убили его.

– Романтики, – вздохнул Лёша. – Вы оба неисправимые романтики.

– Конечно, – согласился Дятел. – Потому, например, я тут. По-настоящему Север только-только начал осваиваться. Так что мы в какой-то степени – первопроходцы…

Меня почему-то так и подмывало поиздеваться над высокопарными словами Дятла. Но я вовремя вспомнил, что мне приснился настоящий мужик-первопроходец, а может, и не приснился – сам чёрт не понял бы, галлюцинация то была или сон. Так что уж лучше попридержу-ка язык за зубами.

– А что это за дощечка у тебя, Лёша? – вдруг заинтересовался Дятел.

Лёша не расставался со своей находкой – вертел её, рассматривал значки. Выслушав объяснение, Дятел присвистнул:

– Ого! А твой дед мог рисовать карты?

– Карты? – удивился Лёша. – При чём тут карты? Думаю, он даже слова-то такого не знал – совсем не умел читать…

– А ведь сам говорил: колхозники отправляли его на районные собрания, – вспомнил я. – И он выступал от их имени. По бумажке.

– На бумажке-то пиктограммы рисовались. Дедушка говорил: всем стойбищем придумывали эти речи. Надо сказать о пополнении стада, рисовали каюю, о лове рыбы – сети, вешала, кету в реке… Ну, не пользовался он той азбукой. Рисовал свои доклады.

– Значит, дед не знал, что такое карты? А то я тут нашёл одну любопытную вещицу. Думаю, что карту.

– Где нашёл? – в один голос спросили мы.

– У старой юрты, вон там, – показал Дятел. – Кто-то костёр разжигал, сгрёб в него все деревяшки, а возле него лежала оленья лопатка – жёлтая такая, вся в трещинах. Сам не знаю, почему подобрал её. Посмотрел, а на ней, вроде, карта нарисована…

– Покажи! – попросили мы, и опять чуть ли не в один голос.

– Ну, пошли за мной, хоровики! – засмеялся Дятел. – Надо же, какой талант пропадает – разом говорить. Есть синхронное плавание, а есть синхронная речь, оказывается. О, вам бы показательные выступления организовать!

Балагуря, он привёл нас к своему трактору, вытащил из-под сидения тряпицу, размотал её и подал Лёше плоскую тёмную кость. Она действительно оказалась частью лопатки взрослого оленя, причем – осколок. На нём отчётливо проступал рисунок: плавные закорючки, напоминавшие половинки буквы «О» – должно быть, чертёжник изобразил так сопки, от них тянулись извилистые линии – ручьи, впадавшие в реку; конечно же, это была река – так её обозначают дети: две линии, повторяющие извивы друг друга, от них отходили «рукава» – очевидно, крупные притоки, в некоторых местах река как бы дробилась на несколько частей – проток, и снова спутывала этот клубок в единую нить. Одна из проток была показана рядом параллельных пунктиров – совсем как строящаяся дорога на современных картах, и сбоку от них художник нарисовал несколько островерхих конусов – вроде как юрты.

– Это Старый посёлок! – воскликнул Лёша. – Смотрите, как точно нарисовано: вот в этом месте Сухая протока изгибается – и на рисунке показан изгиб, а вот тут нарисовано несколько ёлочек – точно, неподалёку есть роща лиственниц! А вот здесь – Игорь, смотри! – три креста. Почему-то они обведены кружком. Это те самые кресты, у которых мы были. Голову даю на отсечение.

– Ну, развелось вас, не жалеющих своих голов: то на рельсы кладёте, то на отсечение даёте, – съехидничал Дятел. – Пожалей башку-то: пригодится ещё, шапку зимой на чём носить будешь? Лучше вот сюда глянь, – он ткнул пальцем чуть повыше домиков. – Вот сопочка нарисована, а за ней – смотри: ещё один домик, и вокруг него тоже кружок…