Обняв за талию, он повел меня на другой конец зала. Потом сообщил, что они с Долорес снимали наш дом в прошлом году, и полюбопытствовал, которая из комнат моя. Не подумав как следует, я ответила, что она выходит на море. И сразу же поняла, что допустила промах, так как он усилил атаку и после признания, что я безумно ему нравлюсь, объявил, что этой ночью придет меня навестить. Я сказала, чтобы он не говорил глупостей: «Мы в освещенной комнате, и я не девка, слышите?» Он рассмеялся, потом долго шутил, а когда спросил, хорошо ли мне в его объятиях, я сухо сказала: «Нет».

– Ты уверена?

– Когда мужчина мне нравится, я не жеманничаю. Если вам не хочется спать одному, обратитесь к Лауре.

Он так и сделал, пока я танцевала с Валлоне, и, когда мы поравнялись, она послала мне воздушный поцелуй. Я заметила Грегорио с его подругой, он самодовольно улыбался. Когда замолк оркестр, мы вернулись к столу. Эллен переглядывалась с продюсером, а ее муж продолжал наполнять бокалы. Долорес беседовала с мисс Бентлей.

– Мы, испанцы, умеренны, понимаете? Вы живете в высокоразвитой стране, у вас есть глазуньи с беконом, и кока-кола, и синтетический хлеб… у нас не то. Немного фламенко, аплодисменты и, главное, побольше воздуха. – Она на мгновение задумалась и заключила: – Но не для Грегорио. Грегорио ест цыплят.

– Когда есть деньги… – сказал Грегорио.

– Он человек с возможностями. А ну-ка, Грегорио, скажи этой милашке, сколько у тебя денег.

– Не стоит. У нее больше.

– Да?

– Да, – сказала мисс Бентлей.

– Денег или акций?

– И денег и акций.

– Кроме того, она актриса, – сказала я.

Грегорио подтвердил это энергичным кивком головы.

– Мисс Бентлей приехала в Испанию, чтобы научиться андалузским танцам, вы разве не знали?

– В самом деле? – проговорила Долорес.

– Я тебе говорю.

– Миллионерша, актриса и любит танцы…

– Да, – сказала мисс Бентлей.

– И влюблена в Грегорио.

– Да, – сказала мисс Бентлей.

– Она очаровательна. Поистине очаровательна.

Грегорио и девушка вновь пошли танцевать, и я поцеловала Долорес в щеку. Мы с ней понимали друг друга без слов. Мне достаточно было видеть ее улыбку и смотреть в ее светлые глубокие глаза.

– Почему бы нам не пойти в кабачок? – предложила Эллен.

Ее муж поспешил заплатить по счету, и мы направились во двор, где стояли наши машины. Роман остался танцевать с Лаурой.

Я совсем забыла о его угрозе, и, когда несколькими часами позже – мы пили в кабачке до трех ночи, и я легла разбитой – я услышала странные звуки за окном, я решила что это вор. Сдерживая дыхание, я укуталась в простыню и зажгла свет у кровати. Вор постучал пальцами по стеклу.

– Клаудия, это я.

– Кто?

– Роман.

– Что тебе надо?

– Войти.

Я объявила, что умираю хочу спать и совсем не расположена принимать гостей.

– Только на минутку.

– Ни на минутку, ни на две.

– Я тебя не трону, клянусь.

Я была очень зла на себя за трусость и сказала ему, чтобы он оставил меня в покое.

– Хватит, убирайтесь… Пошутили, и довольно.

Я немного подождала и, когда убедилась, что он ушел, открыла окно и выглянула в сад. К стене была приставлена лестница, и фонари рыбацких лодок на море напоминали огненный розарий.

Я закрыла окно и легла, но вернулась мучительная парижская бессонница, и я была вынуждена принять снотворное.

Часто случалось так, что, едва я просыпалась, меня охватывала тоска. Каждый новый день в какой-то мере напоминает пустую сюрпризную коробку, и, начиная его, я размышляла о моем равнодушии к жизни, со смешанным чувством горечи и удовлетворения замечая, что гангрена безразличия прогрессирует.

Пока шла война, как Рафаэль, так и я были готовы умереть за идею. Мы жили в мире высокой морали, и каждый день в госпитале или на фронте закалял наш героизм. Наше тело было примитивным вместилищем целого клада иллюзий и надежд и не имело для нас самодовлеющего значения. Достаточно было накормить его, напоить и дать ему отдохнуть, если оно устало, и дать ему немного любви, если оно просило. Мы грубо обращались с ним, как с чем-то предназначенным исключительно для услуг нам, не думая, что однажды придется расплатиться за прошлое и счет будет настолько велик, что оплатить его мы будем не в состоянии.

После разочарования, которое принесла победа, я решила посвятить Рафаэлю силы, которые до этого я растрачивала на служение ближнему. Это были годы упорства и лишений, в пустых комнатах, когда мы ходили в дешевые кино на окраинах и ездили в трамвае. Рафаэль работал днем и ночью, а я два года преподавала географию и историю в школе. Наши тела уже не были столь послушны, как раньше, но мы были преисполнены решимости бороться. Того, что за этим последовало, никто из нас не предвидел. Когда Рафаэль получил известность и его способности были признаны, мы обнаружили, что успех перестал интересовать нас. В Париже мы принимали почти весь свет, и нам ничего не стоило зевнуть в высоком собрании или высмеять чью-нибудь ограниченность. Наши честолюбивые стремления испарились так же, как наши идеалы.