И мы зашли. Хозяйка была совсем не такой, какой я видела ее вчера. Нет, совсем не такой. Она очень… очень устала.

Девочки приблизились. Она погладила их по длинным русым волосам, растрепанным, потому что сегодня никому не было дела до их причесок. Она шептала им разные слова. Но это слова только для них, поэтому я не повторю их здесь. Девочки не понимали. Они просто жалели маму. Не понимали.

Хозяйка заметила меня. Улыбнулась. Мария протянула меня ей. Хозяйка дотронулась указательным пальцем до губ и приложила его к моему носу. Я лизнула палец. Но никто не обратил внимания. «Поставь кошку на каминную полку, Мари. Энн, а ты помоги сестре, — она глубоко вздохнула. — Посидите там, солнышки, полчасика. Я позову вас».

Меня отнесли в гостиную.

Никто из нас больше не слышал хозяйкиного голоса.

Марии шел пятнадцатый год, Анне тринадцатый.

В доме стало холодать. Зимой, весной, летом и осенью на наших двух этажах было холодно. Наступила следующая зима. В конце января на улице крупными хлопьями пошел снег. И шел три недели. Почему я знаю это? Потому что видела пальто хозяина, его пронесла мимо меня Толстая Молли. С него капала вода, прямо на надраенный пол и на индийский ковер. А еще на пальто были снежинки. Они мгновенно таяли и тоже капали на пол. А хозяин заболел.

Нет, он вовсе не собирался. Он не был столь легкомысленным, чтобы позволить себе заболеть, когда у него остались две дочки. О своих девочках он бы заботился всю жизнь. Но когда идешь вдоль озера и видишь, как под лед проваливается соседский мальчишка, когда понимаешь, что вокруг никого нет, и лезешь в воду, когда пытаешься бежать с тяжелой ношей на руках, когда дорога длинная, а на дворе конец января, то трудно потом не заболеть воспалением легких.

И очень трудно потом выжить.

Хозяин старался. Он сильно-сильно старался. Просто не смог.

Девочки вернулись домой в черном. Черные платья, черные чулки, черные ботинки. Их черные пальто мелькнули в коридоре, унесенные прислугой. На пальто таяли снежинки. Я знала, что девочки оставили папу рядом с мамой и сестренкой Розой. Они пришли ко мне и сидели в гостиной за столом. Ушла Толстая Молли, ушла Старая Мисс, нескоро, но все-таки ушла многочисленная родня. Они сидели одни.

Мария смотрела в окно. Анна в пол.

Мария смотрела в пол. Анна в окно.

Анна взглянула на каминную полку. И заплакала. Она хотела заплакать. Давно хотела, еще больше года назад. Но не получалось, и слезы застревали где-то между взглядом и ресницами. А сейчас — заплакала.

И подбежала к каминной полке. Схватила меня. «Вот тебе! — закричала она и подняла высоко над головой. — Гадкий кусок фарфора!». «Нет! — закричала Мария и бросилась к сестре. — Не надо!». Она вцепилась в Аннины руки. «Пожалуйста! Пожалуйста, не надо!». Анна вырывалась и рычала. Мария хватала за ее кисти. «Не надо, не надо! Она не твоя! Она мамина! И папина!».

Мария упала и потянула сестру вниз. Обе свалились на колени, намертво впившись в меня. Анна уже не плакала, Мария не кричала. Они смотрели друг на друга. Долго. И тихо.

Затем отпустили меня. Одновременно. Я упала на пол и потеряла кончик хвоста.

Они посмотрели на меня. Смотрели долго.

И потянулись, одновременно. Аккуратно взяли. Анна положила меня в ладони Марии.

«У кошки отвалился хвостик, — сказала Мария. — У кошки… хвостик… Папа кошку чини-чини».

И тоже заплакала.

Я прижималась к ее груди и слышала хриплые вздохи. Анна сидела близко-близко. И я слышала Аннино колотящееся сердце.

Мы стали жить одни. То есть, конечно, с нами в доме жила Старая Мисс, и конечно, с нами в доме жила Толстая Молли, и конечно, в наш дом приходила родня. Но мы жили одни. Через три года в гостиной появился молодой человек. Совершенно новый молодой человек. Безусый и темноволосый, с добрыми серыми глазами и чуть кривоватым носом. Человек носил черный сюртук, белый воротничок под горло и обращался ко всем очень почтительно, а к Марии — робко. Человек мне понравился.

Еще через год Мария стояла в гостиной, повязывая ленты дорожной шляпки. И вокруг стояли коричневые потертые чемоданы. И Толстая Молли стояла. И Старая Мисс. И вся родня. И, разумеется, все уже тысячу раз поздравили новобрачную. И, разумеется, тысячу раз попричитали о том, что она уезжает.

Уезжала Мария Анна далеко. В страну, где пишут иероглифами и едят рис, где лица желтые, а волосы черные. Она уезжала в Китай. Потому что безусый молодой человек был миссионером.

Последней подошла Анна. Девочки обнялись и долго-долго не разжимали рук. Тактично удалилась родня, за ней — Старая Мисс, за ней — Толстая Молли, за ней — молодой человек, а сестры все держались друг за друга, будто если отпустят — исчезнут навсегда.

Не навсегда, но все же Мария уехала. Анна осталась. И с тех пор в доме похолодало еще больше.

Анна училась, затем перестала. Она приходила в дом и уходила из дома. И иногда даже Старая Мисс не знала, где та пропадает. Я — знала. Потому что Анна мне рассказывала. Возвращаясь вечером, говорила со мной, сидя в темной гостиной. Мне совсем не нравилось то, что она рассказывала. Я протестующе мяукала, но Анна не слышала. Жаль, но почти все люди так устроены.

От Марии приходили письма, Анна читала их мне вслух. Писала в ответ. Не всегда правду. Как бы ни была далека Мария, за нее я беспокоилась гораздо меньше, чем за ее сестру.