Нет, я не сердилась на нее ни в тот день, ни после. И хозяйка тоже не сердилась. Но сильно огорчилась. «Смотри, — сказала она Марии, — ты уронила ее, и у кошки отвалилось ушко. Как же она будет без него? У тебя ведь два ушка, так?». Мария кивнула и для пущей верности схватилась за оба своих розовых уха. «А у нее теперь одно. Жалко кошку!». «Жалко», — согласилась Мария и, подумав, расплакалась. «Ну ничего, папа ее починит», — бросилась утешать ее хозяйка. Мария всхлипнула, размазала слезы ладошкой по щекам, улыбнулась: «Папа кошку чини-чини!».

Так я переехала на каминную полку. С почти незаметной полосочкой вокруг приклеенного уха и без обиды в сердце. Некоторые люди — глупые, они считают, что у нас нет сердца. Но они глупые, поэтому я не осуждаю их.

Хозяйка приходила ко мне каждый вечер и так же прикладывала палец к моему носу. А я желала ей спокойной ночи.

Скоро в доме появилась еще одна девочка. Она была как первая — в пеленках и кружевах. С голосом столь же громким и личиком столь же милым. Ее назвали Анна Мария. В честь бабушки и мамы.

Я жила на каминной полке и наблюдала, как девочки играли в куклы на пушистом индийском ковре, расстеленном для них. А иногда — прямо на надраенном полу. Но тогда прибегала Толстая Молли… «Ах, птенчики мои, нельзя вам здесь сейчас! К маме и папе едут гости!»… или Старая Мисс… «Девочки, вам нельзя здесь находиться. Немедленно в детскую!»… или сама хозяйка… «Вот вы где, солнышки! Давайте-ка наверх, будем вас переодевать». Переодеваться Мария Анна любила. Ей по душе были любые платья и юбки, главное, чтобы мама осталась довольна. Зато Анна Мария, к которой от старшей сестры перешли все сиреневые-васильковые-малиновые и добавились новые, — терпеть не могла. Она падала на пол, стучала коротенькими ножками и смешно повизгивала. Толстая Молли, или Старая Мисс, или хозяйка вздыхали и, схватив Анну в охапку, бежали с ней на второй этаж, в комнату девочек.

А играть сестры любили обе. Прятались под обеденным столом и сидели там, воображая, будто прекрасных принцесс похитил злой дракон и унес в свое страшное подземелье. Время от времени то одна, то другая совершала вылазки на кухню, ибо спустя час или два принцессам в подземелье становилось грустно и голодно. Вернувшись с добычей — куском пудинга, вареной куриной ногой или ломтем хлеба с маслом, — принцессы заметно веселели и продолжали с достоинством отбывать свой плен в драконьем логове.

Иногда Мария подходила ко мне, аккуратно снимала с полки — она уже дотягивалась — и целовала больное ушко. Ставила на место, вздыхала и уносилась к сестре.

Прошло еще два года, и до каминной полки теперь легко дотягивалась Анна Мария. Она меня в руки не брала, лишь с любопытством рассматривала, изредка проводя по моей спине и хвосту тонким пальчиком.

Бывало, сестры ссорились. Да как ссорились! Визг по всему дому. Если бы я могла закрывать уши лапами, я бы это делала. И снова прибегала Толстая Молли… «Ах, птенчики мои, ну вы и расчирикались!»… или Старая Мисс… «Что здесь происходит? Немедленно прекратите, юные леди!»… или хозяйка… «Энн! Мари! Ну-ка, что у вас опять случилось?». И девочек разводили по разным комнатам.

Потом девочки пошли учиться. Сначала Мария, за ней Анна. Вопреки брюзжанию многочисленной родни, хозяйка и хозяин не отправили их в хороший, но далекий пансион. Девочки учились в школе, поэтому каждый вечер были дома.

Марии понравилась учеба. Сразу и безвозвратно. Часами она просиживала, листая географический атлас, карманное Евангелие и слегка потрепанную «Историю дома Стюартов» Юма. А вот Анне уроки пришлись не по душе. Забросив книги, она теми же часами носилась по улице, то выуживая с местными ребятишками старый ботинок из озера, то спасая соседскую болонку от соседского же керн-терьера. О ее подвигах громко докладывала нам Старая Мисс.

Это случилось на исходе сентября. Когда пожелтели почти все деревья. Почему я это знаю? Потому что Мария Анна все время держала меня на руках и бегала к окну посмотреть, не едет ли доктор. Так что я бегала вместе с ней. И очень волновалась.

Доктор не ехал и не ехал. Хотя на самом-то деле он приехал быстро. Но не помог нам. Не потому что не хотел. Просто не смог. Маленькая Роза, названная в честь прабабушки, никак не появлялась на свет. Что-то держало ее внутри, не отпускало, не давало показаться личику — я уверена, такому же милому, как у Марии или Анны, — и прокричать так же звонко и пронзительно, как девочки. А моя хозяйка слабела. С каждой уходящей минутой.

Хозяин бегал по коридору возле комнаты, куда его не пускали, и что-то шептал под нос. Остановившись, он прислонялся ладонями к двери, ногти скребли дерево. На нем и сейчас видны светлые борозды. Мы с Марией и Анной сидели в коридоре на стульях, и никто не смел согнать нас с нашего места.

Доктор вышел, отвел хозяина в сторону и тихо проговорил несколько фраз. Хозяин застыл. «Но вы же еще попытаетесь?» — спросил он. Мы это услышали. «Да, разумеется, — ответил доктор, промокая полотенцем лоб. — Однако вам и девочкам лучше зайти… на минутку».