– Явно не считает, – сказал Дилифон.

– Иногда перед кончиной, – тихо сказал Сепултров, – разум восстанавливается сам по себе. Думаю, к нему возвращается рассудок.

– Он по-прежнему безумен! – вскричал Дилифон. – Боги не допустят, чтобы он осознал, что мы с ним сделали!

– Я полагаю, – заговорил Хорнкаст, – что он всегда знал, что мы с ним сделали, и сейчас к нему возвращается не рассудок, а способность общаться с помощью слов. Вы слышали: Валентин Понтифекс. Он приветствует своего преемника и знает, кто должен быть преемником. Сепултров, он умирает?

– Приборы не отмечают никаких физических изменений. Я считаю, что он еще протянет некоторое время в таком состоянии.

– Мы не должны этого допустить, – возразил Дилифон.

– Что вы предлагаете? – поинтересовался Хорнкаст.

– Мы слишком затянули с его уходом. Я знаю, что такое старость, Хорнкаст – вероятно, так же, как и вы, хоть по вам и не скажешь. Этот человек в два раза старше любого из нас. Он испытывает такие страдания, что нам и представить невозможно. Я считаю: надо положить им конец.

Сегодня же. Сейчас же.

– Мы не имеем права, – сказал Хорнкаст. – Уверяю вас, что не меньше, чем вы, сочувствую его страданиям. Но решать не нам.

– Все равно, надо заканчивать.

– Ответственность должен взять на себя Лорд Валентин.

– Лорд Валентин никогда не пойдет на такое, – пробормотал Дилифон. – При его попустительстве фарс будет продолжаться еще лет пятьдесят.

– Выбор за ним, – твердо сказал Хорнкаст.

– Кому мы служим: ему или Понтифексу? – спросил Дилифон.

– У нас единое правительство с двумя монархами, лишь один из которых в настоящий момент дееспособен. Служа Короналу, мы служим Понтифексу. Кроме того…

Из шара жизнеобеспечения донеслось яростное мычание, леденящий кровь звук втягиваемого сквозь зубы воздуха и резкий тройной рык. Затем – слова, отчетливее, чем перед этим:

– Валентин… Понтифекс Маджипура… слава!

– Он слышит наш разговор и сердится. Он умоляет о смерти, – сказал Дилифон.

– А может быть, думает, что уже умер, – предположила Наррамер.

– Нет-нет, Дилифон прав, – ответил Хорнкаст. – Он услышал нас. Он знает, что мы не можем дать ему то, что он хочет.

– Поднимайся. Иди. – Подвывание. Бульканье. – Смерть! Смерть! Смерть!

Никогда за многие десятилетия Хорнкаст не испытывал такого отчаяния.

Охваченный этим чувством, главный представитель метнулся к шару жизнеобеспечения, почти решившись оборвать все кабели и трубки и прямо сейчас покончить с мучениями старика. Но нет: поступить так, конечно, было бы безумием. Хорнкаст остановился и заглянул в шар; его глаза встретились со взглядом Тивераса, и он заставил себя сохранить твердость при виде застывшей во взгляде Понтифекса безмерной печали. Понтифекс вновь обрел рассудок. Никакого сомнения. Понтифекс понимал, что ему не дают умереть в интересах государства.

– Ваше величество, – обратился к нему Хорнкаст, стараясь выговаривать слова громко и внятно. – Ваше величество, вы слышите меня? Закройте глаз, если слышите.

Ответа не последовало.

– И все же, полагаю, вы слышите меня, ваше величество. Я хочу сказать вам следующее: мы знаем, что вы страдаете, и не допустим затягивания ваших страданий. Мы клянемся, ваше величество.

Тишина. Неподвижность. И вдруг:

– Жизнь! Боль! Смерть!

Потом – стоны, бульканье, свист и визг, – словно песня мертвеца из могилы.

– А это храм Леди, – сказал лорд-мэр Самбигель, указывая на изумительный отвесный утес, вздымавшийся к востоку от города. – Заветнейшая из всех ее святынь, не считая, конечно, самого Острова.

Валентин напряг зрение. Храм сиял одиноким белым оком на челе темного утеса.

Шел четвертый или пятый, а может быть, и шестой месяц великой процессии: дни и недели, города и провинции – все начинало терять очертания и мешаться. Сегодня он прибыл в огромный портовый город Алайсор, находившийся на северо-западном побережье Алханроеля. Уже остались позади Треймон, Стоензар, Вилимонг, Эстотилоп, Кимойс; город на городе, а все они сливались в сознании Лорда в один обширный мегаполис, раскинувшийся на поверхности Маджипура подобно некоему неповоротливому многорукому чудовищу.

Темнокожий, низкорослый Самбигель, лицо которого окаймляла густая черная борода, все зудел и зудел, сыпал банальностями, выражая радость по поводу прибытия Валентина, а тот делал вид, что внимает, но сам думал о другом. Все это он слышал раньше: в Кикиле, в Стинорпе и Клэе.

Незабываемое событие, любовь и признательность всего народа, гордимся тем-то, почтем за честь то-то. Да-да. Он вдруг поймал себя на том, что пытается вспомнить, в каком городе ему показывали знаменитое исчезающее озеро. В Симбильфанте, что ли? А воздушный балет… в Монтепульсиане или Грэве? Золотые пчелы – это наверняка Бейлемоона. А небесная цепь? В Аркилоне или Сеннамоле?