– Ты же знаешь, что да.

– Сегодня вечером?

– Вечером? Ох, Теремон, этот вечер у меня забит под завязку. Как ты думаешь, сколько времени нам понадобится?

– Ну, полчаса, сорок пять минут.

– Слушай – у меня сейчас срочная встреча, я потому и пришел раньше времени. И я поклялся Раиссте, что потом прибегу домой и пару часов посвящу ей. У нас с ней в последнее время такое расписание, что мы почти не видим друг друга. А вечером мне надо опять быть в обсерватории, чтобы фотографировать.

– Ладно. Я вижу, что неудачно выбрал время. Ничего, Биней, это не проблема. Я должен сдать материал только завтра днем. Может, поговорим утром?

– Утром? – протянул Биней.

– Я знаю, утро для тебя – нечто несуществующее. Но я хотел подъехать сюда на восходе Оноса, как раз когда ты закончишь свою работу. Если ты в силах дать мне небольшое интервью перед тем, как отправиться домой и лечь спать…

– Ну-у…

– Будь другом, Биней.

– Интервью я, конечно, дам – не в том дело, – устало сказал Биней. – Просто после вечерней работы я могу так отупеть, что от меня не будет никакого толку.

– Это меня не волнует, – ухмыльнулся Теремон. – Я уже заметил, что отупение мигом слетает с тебя, когда надо ответить на какую-нибудь антинаучную чуть. Значит, завтра на восходе Оноса? В твоем кабинете наверху?

– Договорились.

– Тысяча благодарностей, друг. Я твой должник.

– Брось.

Теремон помахал ему и стал спускаться по лестнице.

– Передай мой привет своей прекрасной даме. Увидимся утром.

– Пока, до утра, – отозвался Биней.

Странно звучит. Он никогда и ничем еще не занимался утром. Но для Теремона сделает исключение – на то и дружба. Биней повернулся и вошел в обсерваторию.

Внутри был приглушенный свет и покой, знакомая тишина вместилища науки, столь привычная ему с первых студенческих лет. Но Биней знал, что этот покой обманчив. В этом грандиозном здании, как и в большинстве учреждений, кипели конфликты всякого рода – от самых возвышенных философских диспутов до самых мелких стычек, свар и предательских интриг. Астрономы были не более добродетельны, чем представители любой другой профессии.

И все-таки обсерватория для Бинея и большинства работающих здесь оставалась святилищем – местом, где можно забыть свои житейские проблемы и более-менее мирно заниматься великими вопросами мироздания.

Он быстро прошел через длинный вестибюль, как всегда безуспешно пытаясь приглушить стук башмаков по мраморному полу. И по обычаю, идя мимо, бросил взгляд на витрины вдоль стен, где постоянно были выставлены священные астрономические реликвии. Неуклюжие, почти смешные телескопы, которыми четыреста-пятьсот лет назад пользовались такие первооткрыватели, как Шекктор и Станта. Черные груды метеоритов, нападавших с неба за многие века – загадочные свидетели заоблачных тайн. Первые издания больших небесных карт и учебников астрономии, а также пожелтевшие от времени манускрипты – эпохальные труды великих мыслителей.

Биней на миг задержался перед последним манускриптом, который не в пример другим казался свежим и почти новым – ведь ему не исполнилось и поколения. Классический труд Атора 77-го по теории всемирного тяготения, созданный незадолго до рождения Бинея. Не будучи особенно религиозным человеком, Биней смотрел на эту тонкую стопку листков с чем-то похожим на благоговение, и в уме его складывалось нечто вроде молитвы.

Теория всемирного тяготения была для него одним из столпов вселенной – и может быть, наиболее незыблемым. Он боялся представить, что будет, если этот столп рухнет, – а ведь в последнее время ему стало казаться, что тот пошатнулся.

В конце вестибюля, за вычурной бронзовой дверью, находился кабинет самого доктора Атора. Биней бросил в ту сторону быстрый взгляд и стал поспешно подниматься по лестнице. Прославленный директор обсерватории был последним человеком, с которым Биней в данный момент хотел бы увидеться.

Фаро и Йимот ждали его наверху в картохранилище, где они условились встретиться.

– Извините, я немного опоздал, – сказал Биней. – День выдался трудный.

Они ответили ему нервными, глуповатыми улыбками. Странная пара, не впервые подумал Биней. Они оба происходили из какой-то захолустной провинции – не то из Ситина, не то из Гатамбера. Фаро 24-й был низенький и пухлый, с протяжной, почти ленивой манерой говорить. Держался он легко и непринужденно. Его друг Йимот 70-й был невероятно длинным и тощим – настоящая приставная лестница с руками, ногами и головой. Требовался телескоп, чтобы разглядеть его лицо, парившее где-то в стратосфере. Его поведение, в противоположность другу, было нервным и напряженным. И все же эти двое были неразлучны. И выделялись своими способностями среди всех молодых аспирантов, стоявших ступенью ниже Бинея в обсерваторской табели о рангах.

– Нам почти не пришлось ждать, – ответил тут же Йимот.

– Минуту или две, доктор Биней, – добавил Фаро.

– Пока еще не доктор, хотя спасибо. Надо еще пройти через заключительные муки. Ну-с, как ваши вычисления?

– Эта задача имеет отношение к гравитации, не так ли? – спросил Йимот, нервно переступая на месте своими непомерно длинными ногами.

Фаро так энергично двинул его локтем, что Бинею послышался треск костей.

– Ничего, – сказал он. – Йимот, собственно, прав. – И вымученно улыбнулся длинному аспиранту. – Я хотел дать вам чисто абстрактную математическую задачу, но неудивительно, что вы разгадали ее контекст. Это произошло, когда вы уже получили решение, не так ли?