Преподавание в пансионе велось на французском и латинском языках. Учили языкам (кроме французского и латыни русский и немецкий), логике, риторике, истории, алгебре, верховой езде, фехтованию, танцам, игре на скрипке. Однокашникам Вяземский запомнился как большой проказник. В пансионе он начал собирать собственную библиотеку — с разрешения отца покупал Лафонтена, Расина, Корнеля, Вольтера, Руссо, Флориана, Баттё, книги по истории и философии. Из русских поэтов среди пансионеров успехом пользовались Державин, Карамзин и Дмитриев. Именно в пансионе, в ноябре 1805-го, сочинил Вяземский французское четверостишие на смерть адмирала Нельсона. А летом 1806-го появился изящный альбомный мадригал, пять строф, посвященных кузине, Агриппине Нелединской-Мелецкой.

Вообще обстановка в иезуитском коллегиуме была, судя по всему, доброжелательной и творческой. Особенно Вяземский подчеркивал то, что никаких попыток перетянуть учеников в католичество преподаватели не делали. Никогда никто не пробовал внушить пансионерам, что католическая церковь душеспасительнее и выше православной. «Иезуиты, начиная от ректора патера Чижа, — пишет Вяземский, — были — по крайней мере, в мое время — просвещенные, внимательные и добросовестные наставники. Уровень преподавания их был возвышен… Обращение наставников с воспитанниками было не излишне строгое: более родительское, семейное». В костел пансионеров не водили, по воскресным и праздничным дням они бывали в православном храме; Великим постом говели как следует. «Допускалась некоторая свобода мнений и речи, — продолжает Вяземский. — Однажды кто-то сказал во время класса, что из всех иезуитов любит он наиболее Грессета. Известно, что этот французский поэт принадлежал иезуитскому ордену и вышел из него. Шутка остряка была и принята шуткою. Меня товарищи также вызывали на подобные выходки. «Вяземский, отпусти bon mot» [12] , — говаривали мне». Mots отпускались, и совсем неплохие; с годами репутация крепла, в 27 лет печатно назовут его остроумнейшим русским писателем, и уже спустя век с лишним, в 1950-м, начиная работу над комментарием к «Евгению Онегину», язвительный Набоков, которому мало кто из русских классиков умел угодить, без тени сомнения скажет о Вяземском: «Виртуоз слова, тонкий стилист-прозаик, блистательный мемуарист, критик и острослов»… В устах виртуоза слова и тонкого стилиста-прозаика Набокова — высочайшая похвала.

Сейчас острословие Вяземского далеко не всегда кажется таким уж блестящим. Нередко оно чересчур изысканно, нередко — пусто, нередко — холодно-цинично. Вот, например, реакция 27-летнего Вяземского на смерть министра внутренних дел О.П. Козодавлева. В газете «Северная почта», издававшейся при личном участии министра, «часто и много толковали о кунжутном масле». «Правда ли, что Козодавлева соборовали кунжутным маслом?» — спрашивал князь у Тургенева — и искренне недоумевал, когда друг возмутился бестактной шуткой. Более того, Вяземский очень гордился этой остротой и считал ее чрезвычайно удачной… Чего здесь больше — душевного холода, любви к черному юмору или нежелания признаться в своей неправоте?

Впрочем, черный (по нынешним понятиям) юмор частенько практиковался Вяземским без всякой задней мысли. Более того, иногда он был даже, так сказать, добродушно-черным. Например, однажды Вяземский и Батюшков зашли в гости к Жуковскому, но не застали друга дома. Тогда визитеры купили детский гробик и оставили его в прихожей Жуковского вместо визитки — как намек на «мертвецкие» сюжеты его баллад… Странноватая шутка, не правда ли? А между тем за ней — ровно ничего, кроме молодого озорства и нежной привязанности к другу. Жуковский, кстати, шутку вполне оценил…

Легко заметить и другие непонятные нам, а то и просто невыигрышные стороны юмора Вяземского — любовь к каламбуру ради самого каламбура, склонность повторять одну и ту же остроту много раз. Например, строка Ломоносова «Заря багряною рукою…» веселила Вяземского и в 20 лет, и в 60: о том, что эта багряная рука напоминает ему прачку, зимой полощущую белье в проруби, он говорил и в письмах, и в записных книжках, и даже в стихах. Вообще поиски всевозможных поэтических ляпов, похоже, были одним из любимых развлечений князя. Он даже пушкинским «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» был недоволен: как же нерукотворный, если стихи Пушкин писал рукою!.. Сейчас такие придирки выглядят, конечно, анекдотично.

В конце июля 1806 года Вяземский сдал экзамены за первый год обучения. Но еще в июне отец решил перевести юного князя из коллегиума в другое учебное заведение — только что открывшуюся гимназию при Педагогическом институте, находившуюся под патронажем старого приятеля Андрея Ивановича, Н.Н. Новосильцева. Лето 1806 года Вяземский провел в Москве, а в сентябре начал посещать занятия уже по новому петербургскому адресу — «в Новом переулке, в улице Мещанской»{5}. Но в гимназии он задержался ненадолго. «Не хочу и не могу сказать ничего худого о моем там пребывании, — вспоминал князь, — но не могу сказать и ничего особенно хорошего. Учебный и умственный уровень заведения был вообще ниже иезуитского как по преподавателям, так и в отношении к ученикам». Вяземскому запомнились только учитель французского языка Брошье, по заданию которого князь перевел на французский стихотворение Карамзина «Деревня», да какой-то студент Бобриков, познакомивший Вяземского с творчеством Эвариста Парни. Ученики в гимназии пользовались большой свободой, и Вяземский пристрастился к театру, где позволял себе освистывать актеров, которые ему не нравились. Кончилось дело тем, что его заметила из своей ложи знакомая Андрея Ивановича графиня Апраксина, написала старому князю о поведении сына, и в январе 1807-го Петра отозвали в Москву… Петербургский год промелькнул как сон, но он многое дал Вяземскому: домой он вернулся не мальчиком, но молодым человеком, повидавшим свет, независимым в суждениях, настроенным скептически и несколько легкомысленно… Князь Андрей Иванович, впрочем, проявил педагогический такт, встретил сына ласково и ничем не стал его попрекать.

Домашний врач Вяземских, Франц Францевич Керестури по совместительству был председателем Общества соревнования медицинских и физических наук при Московском университете. По его совету князь Андрей Иванович временно поселил сына в доме зятя Керестури, университетского профессора Федора Федоровича Рейсса, и пригласил виднейших ученых для занятий с сыном. Такое раннее приобщение к «взрослым» наукам удивлять не должно — например, с января 1806 года в университете учился Грибоедов, а он был моложе Вяземского на три года. Знаменитый Иоганн Буле читал 14-летнему князю естественное право, Филипп Рейнхардт — нравственную философию, Христиан Шлёцер — политическую экономию, сам Рейсе — химию… Но Вяземский уже твердо знал, что естественные науки ему в жизни не пригодятся. Лекции немцев-профессоров он снисходительно терпел, но куда больше времени отводил на чувствительные прогулки по Воробьевым горам и диалоги с «трудолюбивыми поселянами» в духе князя Шаликова… К этому времени относится и первая известная нам эпиграмма Вяземского — в ней высмеивался 28-летний литератор и филолог Алексей Федорович Мерзляков, который должен был читать юному князю теорию поэзии. Немалые научные заслуги Мерзлякова и его широкая известность в литературных кругах молодого насмешника не остановили. Эпиграмма станет самым живучим жанром поэзии Вяземского: последнюю в своей жизни эпиграмму (на Ивана Аксакова) он напишет спустя семьдесят один год…

20 февраля 1807 года он набрасывает по-французски «Mon portrait phisique et moral» [13] — литературный автопортрет или, вернее, зарисовку, в которой явственно видно желание, пусть и замаскированное шутливостью, познать себя и свое назначение в жизни. «У меня маленькие и серые глаза, вздернутый нос… Как бы в вознаграждение за маленький размер этих двух частей моего лица мой рот, щеки и уши очень велики. Что касается до остального тела, то я — ни Эзоп, ни Аполлон Бельведерский!.. У меня чувствительное сердце, и я благодарю за это Всевышнего! Потому что, мне кажется, лишь благодаря ему я совершенно счастлив… У меня воображение горячее, быстро воспламеняющееся, восторженное, никогда не остающееся спокойным… Я очень люблю изучение некоторых предметов, в особенности поэзии. Я не стараюсь отгадать, подлинное ли я дитя муз или только выкидыш, — как бы то ни было, я сочиняю стихи… Я не глуп — но мой ум часто очень забавен. Иногда я хочу сойти за философа, но лишь подумаю, что эта философия не увеличит моего счастья, скорее наоборот, — я посылаю ее к черту».