— Т-с-с…

Он укачивал ее, словно ребенка из прошлого, — ту самую маленькую девочку, что силой отняли у родителей, — а все потому, что мир другой, законы другие, чуждые ему так же, как вделанные в хребет крылья. Может, и хорошо, что сам он не помнит своего прошлого? Может, там тоже вот так, страшно? Перед глазами все еще стояли улицы жаркого Руура, палящее солнце и почему-то разрисованный квадратами пол открытой тюрьмы-загона. Ужас… Что же это за ужас?

— Ты не плачь. У тебя много получилось на самом деле. Не сдаться получилось, выжить, дальше двигаться, искать выход…

— Но не нашла ведь.

— Еще пока нет, но найдешь. Найдем. Ты теперь не одна.

Сказал и понял, что не соврал. Их теперь двое, действительно двое. Что-то изменил в его душе ее рассказ, что-то перевернул. Заставил дрогнуть стабильные пласты, размягчил их, сдобрил чужими чувствами, и теперь Стив, осознанно или нет, желал подарить все накопившееся в его душе тепло другому человеку — Тайре, которую знал всего-ничего — второй день.

— А все книги там остались… Я читаю, но взять с собой не могу, как не могу и выйти. Ким — ты же видел теперь — он хороший был, очень хороший!

— Да, и мудрый.

Лагерфельд подивился чувству, что на короткий момент накрыло его с головой: жаль, что у него самого не было такого вот Кима — наставника, учителя, второго по-своему отца… Но был Дрейк, и он многое сделал, многому помог и поспособствовал. Как редко он, оказывается, ценил его по достоинству …

— Я тебя поэтому веду, понимаешь?

— Понимаю.

Еще чуть-чуть, и он вновь прослезится сам. Нет, Стив никогда не отличался жесткостью характера, а тут и вовсе размяк. Похоже, окончательно и бесповоротно. Как теперь выпустить ее из рук — девчонку, которая не успела пожить, а лишь просуществовала столько лет во мраке и без радости? Она мечтала о столь малом: о траве, о цветке на подоконнике, о тишине, в которой можно читать и не бояться, что тебя оторвут криком «Где мой обед, сутра?! Ты еще не прибралась?» Да он сам бы нашел путь в Архан, чтобы придушить Раджа, если бы тот благополучно к этому моменту не скончался — вот нашел бы, слово чести и обещание воина, а такому не просто можно верить — нужно. И не смотрите, что тихий, не смотрите, что доктор…

— Я понял, Тайра. Я все увидел, и мне нужно подумать. Спасибо, что рассказала все, — это важно.

Легкое, почти невесомое тело на его руках притихло — прохладная кожа, пыльная изодранная вместо одежды тряпка, объемная шевелюра и яркие, горящие, как драгоценные камни, глаза. Не девушка — котенок. А уж какие способности… Куда ему? Со своей нейрофизиологией.

— Ты не судишь меня?

— За что?

— За слабость.

— Я не видел слабости, я видел силу.

— Обманываешь. — Она попыталась отстраниться, но он не позволил.

— Не обманываю, Тайра. Я никогда никого не обманываю. И тебя не буду.

Она какое-то время смотрела на него — прощупывала, пыталась понять, не скрывает ли истинных чувств — других, недобрых? — затем опустила голову, вновь притихла, доверчиво прижалась щекой к его куртке и зажмурилась.

— Мистерия — это место, где можно получить ответ. Ответ на любой вопрос, понимаешь? — Он говорил горячо, убежденно, чтобы она поверила — шанс есть. — Мы дойдем туда вместе, и ты спросишь, как вернуть душу.

— Но Коридор меня не пустит. Ты же видел, он не пускает…

— Ты еще не пробовала. А пока не попробуешь, не загадывай.

С того самого момента, как поведала свою историю, Тайра перестала щетиниться, скрываться, злиться и стала самой собой — напуганной, робковатой, но с проснувшейся в глазах надеждой. Нет, не с окрепшей еще верой, что все можно исправить, но хотя бы крохотной искоркой, ожиданием возможного чуда.

— И ты тоже идешь туда, чтобы задать вопрос? Какой?

Стив поболтал в руке фляжку с водой, поместил ее в сетчатый карман рюкзака и вздохнул.

— Я иду, чтобы спросить о том, как можно остановить разрушения в том мире, который я оставил за спиной. Мой мир рушится.

— Целый мир?

— Да, прямо, как в кино.

— Как где?

Ах, да… В ее мире нет кино, не изобрели. Он пояснил.

— Ну, знаешь, иногда люди выдумывают целые истории и показывают их другим людям. Часто трагичные, цепляющие за душу — такие, каким нет места в настоящей жизни. Или такие, которые никто не хотел бы увидеть наяву.

— Но зачем показывать такие истории?

— Чтобы всласть попереживать. Не бояться на самом деле, но испытать сильные чувства. И в этих историях часто показывают конец мира — глобальные разрушения, катастрофы, беды. Но конец у фильмов чаще всего счастливый, а тут… я не уверен. Это не кино.

— Но и ты еще не дошел до Мистерии, так что не загадывай.

Он улыбнулся. Она не была наивна, но полна сил не сдаваться и теперь призывала к тому же его самого.

— Ты права. Но времени очень мало, нам нужно идти. Заряд щита показывает сорок один процент, и меня это напрягает. Как думаешь, мы можем ускориться? Вместо шага перейти на бег?