— Именно, — со смехом ответила Мерчент.

— Это просто бесценно, — сказал Ройбен. — И заслуживает отдельной статьи, само по себе. Я хочу поглядеть на них. Ты ведь мне их покажешь? Слушай, про это я пока в статье писать не буду. Слишком много информации, она отвлечет покупателей. Конечно, мы хотим продать дом, но…

— Я тебе все покажу, — сказала Мерчент. — С огромным удовольствием. Совершенно неожиданно на меня свалившимся. Раз уж речь зашла о таком, то все уже не выглядит таким невозможным, как казалось.

— Слушай, может, я смогу чем-то помочь, официально или неофициально. Когда я учился в Беркли, то на летние каникулы выезжал на раскопки, — сказал Ройбен. — Это была мамина идея. Она сказала, что если уж ее мальчику не суждено стать врачом, пусть хоть станет просто образованным человеком. И записала меня в несколько экспедиций.

— И это тебе понравилось.

— Честно говоря, терпения не всегда хватало, — признался Ройбен. — Но мне нравилась эта работа. Я поработал некоторое время в Чатал-Гуюке, в Турции, где нашли одно из древнейших в мире человеческих поселений.

— О, да, я тоже там была, — ответила Мерчент. — Просто чудо. — Ее лицо просветлело. — А Гёбекли-Тепе видел?

— Видел, — ответил Ройбен. — Летом, перед тем как ушел из Беркли, поехал на раскопки в Гёбекли-Тепе. Написал статью для журнала. Благодаря ей потом получил нынешнюю работу. Честно, мне очень нравилось работать со всеми этими сокровищами. Нравилось играть хоть какую-то роль в том, что там делают. Как насчет еще одной статьи, которую можно напечатать, когда отсюда все вывезут, статьи о наследии Феликса Нидека? Ты бы хотела, чтобы я ее написал?

Она на мгновение задумалась, и ее глаза вдруг стали очень спокойными.

— Даже словами не выразить, как сильно.

Потрясающе, насколько ее это заинтересовало. Селеста всегда быстро перебивала его, стоило ему заговорить об археологии. «Я о том, Ройбен, куда тебя все это приведет, понимаешь? Что тебе толку со всех этих раскопок?»

— А ты никогда не хотел стать врачом, как твоя мать? — спросила Мерчент.

Ройбен рассмеялся.

— Я не могу запоминать научную информацию, — ответил он. — Могу цитировать Диккенса, Шекспира, Чосера, Стендаля, но если речь заходит о теории струн, «черных дырах» или ДНК, у меня в памяти ничего не удерживается. И не то чтобы я не пытался. Я просто не смог бы быть врачом. Кроме того, один раз в обморок упал от вида крови.

Мерчент засмеялась, но мягко, не обидно.

— Моя мама — хирург в травматологическом центре. Проводит по пять-шесть операций в день.

— И она была очень разочарована, конечно же, что ты не пошел в медицину.

— Слегка, меньше, чем по поводу старшего брата, Джима. То, что он стал священником, было для нее настоящим ударом. Конечно, мы католики, но есть некоторые вещи, о которых моя мать даже помыслить не может, поэтому у меня возникла некоторая теория, психологического толка, почему брат так поступил. Хотя дело не в этом, знаешь. Мой брат — отличный священник. Он служит в храме в Тендерлойн, и они там содержат столовую для бездомных. И работает он побольше, чем мама. Из всех людей, каких я знаю, они двое — самые работящие.

«А Селеста станет третьей в этой компании», — подумал Ройбен.

Они продолжали говорить про раскопки. Ройбен никогда не был силен в подробностях и не слишком углублялся в систематизацию найденных черепков, но с удовольствием узнавал новое. А сейчас ему очень хотелось поглядеть на глиняные таблички.

Они говорили и о другом. О «неудаче», как Мерчент назвала свои попытки наладить отношения с братьями, которых никогда не интересовали ни Феликс, ни дом, ни то, что осталось от Феликса.

— После того случая я не знала, что делать, — сказала Мерчент. Она встала и подошла к камину. Потыкала в угли кочергой, и пламя снова разгорелось. — Мальчишки уже сменили пять школ с пансионом. Всякий раз их выгоняли за выпивку. Выгоняли за наркотики. Выгоняли за продажу наркотиков.

Она вернулась к столу. Шаркая, вошла Фелис, неся еще одну бутылку с марочным вином.

Мерчент продолжала говорить, тихо, уверенно, на удивление, во всем доверяясь Ройбену.

— Думаю, они побывали во всех окрестных центрах реабилитации. И в парочке заграничных в придачу, — сказала она. — Они прекрасно знали, что надо сказать судье, чтобы их отправили в центр реабилитации. Что надо говорить врачам в центре. Просто поразительно, как им удавалось завоевать доверие врачей. И, конечно же, они до отказа наедались всех лекарств, до которых могли добраться, пока их не выставляли.

Внезапно она посмотрела на него.

— Ройбен, обещай, что никогда не напишешь об этом.

— Даже и не думай, — ответил он. — Но, Мерчент, не забывай, что большинству журналистов доверять нельзя. Ты же это понимаешь, так?

— Наверное.

— У меня в Беркли друг был, умер от передозировки. Тогда-то я и познакомился с Селестой, моей подругой. Он был ее братом. У него было все, буквально все, понимаешь, а он умер, как собака, в туалете в баре.

Иногда Ройбен задумывался, не получилось ли так, что именно смерть Вилли связала его и Селесту, по крайней мере на первых порах. Селеста перевелась из Беркли в юридический колледж в Стэнфорде и сразу же пошла работать в суд, как только получила диплом. Смерть Вилли придавала их отношениям некоторую тягостность, будто музыкальное сопровождение в минорном ключе.