— Э-э… Ну да, хочу.

Что-то внутри Максона щелкнуло, и его поза и выражение лица изменились. Наверное, он нервничал.

Я посторонилась, давая ему пройти. Он огляделся по сторонам, словно моя комната успела преобразиться с тех пор, как он был здесь в последний раз.

Потом Максон посмотрел на меня:

— Как ты?

Похоже, он имел в виду смерть моего отца. Я напомнила себе, что окончание Отбора не единственная большая перемена в моей жизни.

— Ничего. Мне до сих пор не верится, что его больше нет, особенно теперь, когда я здесь. Кажется, что я могу написать ему письмо и он его получит.

Максон сочувственно улыбнулся:

— Как твои родные?

— Мама держится, — вздохнула я. — Кенна — кремень. Больше всего меня беспокоят Мэй с Джерадом. Кота все это время вел себя по-свински. Такое впечатление, будто он вообще не любил папу. Я не понимаю брата, — призналась я. — Ты же был с папой знаком. Он был чудесным человеком.

— Это правда, — согласился Максон. — Рад, что успел с ним познакомиться. Знаешь, я вижу в тебе его черты.

— Правда?

— Правдивей не бывает. — Максон взял конверт и коробочку в одну руку, а второй обнял меня и, подведя к постели, присел рядом. — Твое чувство юмора, например. И твое упорство. Когда мы с ним беседовали в его приезд, он устроил мне настоящий допрос с пристрастием. Это было даже забавно, хотя местами и выводило из себя. И ты тоже постоянно держишь меня в тонусе. К тому же у тебя его глаза и, пожалуй, его нос. И его оптимизм. Мне показалось, в нем это есть.

Я жадно впитывала слова Максона, радуясь каждой черте, которую, по мнению Максона, я унаследовала от отца. А я-то считала, что Максон его совсем не знал.

— Я хочу сказать, твоя печаль совершенно понятна, но ты можешь быть уверена, что все его лучшие черты остались жить в тебе, — заключил он.

Я обвила его шею руками, и он обнял меня свободной рукой.

— Спасибо тебе.

— Я говорил это совершенно серьезно.

— Знаю. Спасибо. — Я снова уселась рядом с ним и решила сменить тему, пока слишком не растрогалась. — Что это у тебя тут такое? — спросила я, кивнув на конверт с коробочкой, которые он по-прежнему сжимал в руке.

— А, это. — Максон на миг о чем-то задумался. — Это тебе. Запоздалый подарок на Рождество. — Он взмахнул пухлым конвертом. — Мне самому не верится, что я дарю это тебе. Пожалуйста, не открывай конверт, пока я не уйду… Но это твое.

— Ладно, — неуверенным тоном произнесла я, и он положил его на мой прикроватный столик.

— Так, с самой трудной частью покончено, — добавил он шутливо, протягивая мне коробочку. — Прости, упаковщик из меня никудышный.

— Все просто замечательно, — заверила его я, стараясь не смеяться при виде кривых сгибов, и надорвала обертку с обратной стороны.

Внутри оказалась вставленная в рамку фотография дома. И не простого, а очень красивого. Теплого желтого цвета, он стоял посреди роскошной лужайки, по которой так и хотелось пробежаться босиком. Окна на обоих этажах были высокие и широкие, а вокруг зеленели раскидистые деревья, дающие блаженную тень. С ветки одного из них даже свисали качели.

Я пыталась смотреть не на сам дом, а на весь снимок в целом. Это произведение искусства наверняка было делом рук Максона. И когда только он успел выбраться за пределы дворца, чтобы отыскать этот объект для съемки?

— Очень красиво, — призналась я. — Ты сам фотографировал?

— Ох, нет, — засмеялся он, качая головой. — Подарок не фотография, а дом.

До меня не сразу дошел смысл его слов.

— Что?

— Я подумал, ты захочешь, чтобы твои родные жили неподалеку от тебя. До него совсем недолго ехать, и места там масса. Думаю, твоей сестре с ее маленьким семейством будет в нем даже очень удобно.

— Что… я… — Я во все глаза смотрела на Максона, ожидая объяснений.

Максон терпеливо пояснил мне то, что, по его мнению, я уже должна была понять.

— Ты же сказала, чтобы я отправил всех по домам. Я и отправил. Мне пришлось оставить еще одну девушку — таковы правила, — но… ты сказала, что если я докажу, что люблю тебя…

— …Это… я?

— Ну конечно ты.

Я утратила дар речи. Потом засмеялась, потрясенная, и принялась целовать его, хихикая в промежутках между поцелуями. Максон, обрадованный таким пылким проявлением чувств с моей стороны, смеялся вместе со мной.

— Мы женимся?! — завизжала я и снова набросилась на него с поцелуями.

— Да, мы женимся.

Он захохотал, не пресекая моего буйного приступа радости. Я вдруг обнаружила, что сижу у него на коленях. Не помню, как я там оказалась.

Я целовала и целовала его… и сама не заметила, как наш смех умолк. А следом погасли и улыбки. Поцелуи из игривых стали жадными. Когда я отстранилась и заглянула в его глаза, они, казалось, прожгли меня насквозь.

Максон прижал меня к себе, и я почувствовала, как колотится у него сердце. Охваченная каким-то неутолимым голодом, я принялась стягивать с него пиджак. Он помогал мне, но при этом не выпускал из объятий. Мои туфельки полетели на пол и остались на ковре. Максон пошевелил ногами, сбрасывая свою обувь.