Маша достала из сумки здоровенный кусок торта, банку компота, апельсины, яблоки, аккуратно разложила все на тумбочке.

— Угощайтесь, Валера.

— Да что вы, ребята! Прямо как за больным ухаживаете. Я же — ей-ей! — здоров. Вот вчера действительно чувствовал себя не ахти. А сегодня, после того как вы все побывали у меня, разве можно болеть!

Эх, как все-таки здорово, когда рядом друзья. Старшина Николаев рассказывал мне, что ему всю жизнь везло на хороших людей. Ну а мне, всем нам, дорогой Николай Николаевич, разве не везет на них?

— Спасибо вам, Маша. И тебе, Гена. Чертовски хорошо и интересно жить на свете, ребята! Наливай в мензурку компоту, Карпухин. Тост говорить буду. Длинно и нудно, вроде тебя. Только, чур, не перебивать.

Нам было весело. Лучшего в моей жизни новогоднего праздника, действительно, не было. Никогда. Так я и написал моей Наташке.

Председательствующий на ротном собрании лейтенант Агафонов предоставил слово для доклада командиру роты.

— Тут такая традиция у польских товарищей, — Шестов почему-то все время смотрит на президиум, — в День Советской Армии и Военно-Морского Флота приглашают они к себе из нашей Группы войск делегации воинов. Вместе с нами наш праздник отмечают. Хорошая традиция. От нашей роты замполит предложил выделить в состав делегаций четырех танкистов. Можно, конечно, было и назначить этих четверых. Но у нас тоже традиция: выбирать делегатов на общем собрании. Так что давайте вместе подумаем, кого пошлем к польским товарищам. Вот, собственно, и весь доклад. Может, вопросы будут?

Вопросов не оказалось.

Агафонов предложил приступить к выдвижению кандидатур.

— Позвольте мне высказаться, товарищ гвардии лейтенант, — Иван Андронов поднялся с места. — Я вот что подумал, гвардейцы. Конечно, надо послать лучших, авторитетных. Это первое условие. Надо послать тех, у кого на этой земле родные или близкие проливали свою кровь в боях с фашистами. Это второе условие. Взвесив оба условия, я и хочу предложить кандидатуры следующих товарищей. Гвардии старшину сверхсрочной службы Николаева. Он освобождал Польшу от гитлеровцев.

Солдаты дружно захлопали в ладоши.

— Предлагаю также избрать командира роты товарища гвардии старшего лейтенанта Шестова. На этих землях воевал его отец.

Ленкомната снова отозвалась аплодисментами.

— И еще давайте пошлем нашими делегатами, — продолжал Иван, — двух дружков закадычных — гвардии младших сержантов Климова и Карпухина. И тот и другой по всем статьям, думаю, подходят.

— Согласны!

— Подвести черту!

— Будем голосовать!

Итак, мне снова предстояла встреча с Польшей. Меня определили в делегацию, направлявшуюся в Катовицкое воеводство. Генка ехал во Вроцлав, старшина — в Познань, а ротный — в Зеленую Гуру.

В день отъезда Генка не преминул высказать напутствие.

— Учти, Валера, читатель ждет от тебя второй «Огневой позиции».

— Постараюсь оправдать твое доверие, читатель.

Не написать о той поездке было просто невозможно.

… Лес заводских труб. Высокие копры угольных шахт. Терриконы, похожие на наши жигулевские курганы. Широкие проспекты городов. Дома из бетона и стекла. Поток машин на автострадах. Пронзительные свистки электровозов. Это все Гурный Шленск — Верхняя Силезия, индустриальное сердце Народной Польши, Польский Донбасс.

Совсем не зимняя погода. Снег почти весь сошел. Зеленеет трава на косогорах, освещенные солнцем перелески сиреневым кружевом обрамляют горизонт. Интересно рассказывала о Верхней Силезии, о революционной борьбе шленского пролетариата жена нашего лейтенанта Агафонова, но справедливо говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Я стоял в Катовице у трехкрылого памятника повстанцам шленским. Три огромных крыла из металла, символизирующие три вооруженных выступления силезских рабочих, поднимавшихся в начале двадцатых годов на борьбу за воссоединение своего края, оказавшегося в ненавистной неметчине, с материнской польской землей. Из окна гостиницы я смотрел, на огненные сполохи в ночном небе над Хожувом, Забже, Сосновцем, Катовице: это металлурги разливали сталь, это строители рассыпали голубые звезды электросварки с ажурных переплетений арматуры будущих зданий.

Утром людская река до краев захлестнула улицы: трудовая Силезия торопилась к заводским проходным.

Все это мне знакомо до боли сердечной, все это я видел у себя дома. Каждый год, первого сентября, прежде чем войти в класс, мы всей школой, вместе с учителями и родителями, шли с букетами цветов на Площадь 1905 года к памятнику — обелиску средневолжанским революционерам. Возле этого памятника мне и Генке повязали красные пионерские галстуки.

И ночное зарево над Средневолжанском, над другими волжскими городами ничем не отличалось от силезского. И рабочий день в моем родном городе начинался вот таким же нескончаемым людским потоком.