Догадаться же об истинном предмете любви Брыкина смог бы разве что экстрасенс. Потому как Хриплый не только не походил на адепта лозунга «красота спасет мир», но и казался воплощенным вызовов этому лозунгу. Этаким ходячим «ага, щас» в ответ.

Брыкин успел осмотреть менее половины выставленных картин, когда телефон, до поры до времени затаившийся в барсетке, неожиданно оповестил хозяина о входящем звонке. Сделал он это без всяких «владимирских централов», горячо любимых приблатненными подростками. Брыкин относился к своей «мабиле» непозволительно небрежно, и, в частности, обходился стандартными мелодиями.

— Слушаю, — сказал он вполголоса, достав телефон. Он уже понял, что звонили «свои», и потому предпочел не тратить время на приветствия.

— Здорово, Гога! — а вот его собеседник, шумный и болтливый живчик по имени Лёлик, был совсем иного мнения.

— Здоровей видали, — буркнул Хриплый, — надо че?

— Да съездить кой-куда. Перетереть кой-че, — последовал на редкость четкий и информативный ответ.

— А поточнее? — Брыкин понимал, что приглашали его отнюдь не на день рожденья и потому был крайне недоволен этим звонком.

— Ну не по телефону же! — прозвучало в голосе Лёлика искреннее удивление, — короче, не тяни, собирайся…

— Я понял, — перебил Хриплый, — уже собираюсь и выхожу.

— Выходи-выходи.

— Да, выхожу.

Прервав соединение и вернув мобильник на прежнее место, Георгий Брыкин направился к выходу из зала. «Выхожу, выхожу», — недовольно бурчал он под нос в течение всего своего недолгого пути. Звук получался — как рычание старого пса, спавшего в конуре и ненароком потревоженного.

Воистину, день, что начался так замечательно, просто не мог, не имел права остаться неиспорченным какой-либо неприятной неожиданностью. Пресловутый закон Мерфи не знал исключений. А вот другой закон в тот момент дал сбой: покидая выставочный зал, Брыкин непременно должен был выйти наружу, появившись по ту сторону дверей. Ведь если где-то убавляется, то в другом месте надлежало прибавиться, не так ли?

Но этого не произошло… почему-то. Ни Лёлик, ни «братва» так и не дождались Гогу Хриплого на «стрелке».

Впрочем, если они и огорчились, то не особенно.

— Ну, — это короткое слово профессор Лев Аронович произнес с особым нажимом, дабы привлечь к себе внимание аудитории. Точнее — нескольких десятков юных раздолбаев, уже рассевшихся по своим местам и готовых слушать лекцию. Или делать вид, что слушают. Так или иначе, процедура «подготовки доски» явно не входила в их ближайшие планы.

Данное обстоятельство отнюдь не радовало профессора Ароновича. Как человек, начавший свою преподавательскую и научную карьеру еще в Советском Союзе, он привык считать «подготовку доски» священной обязанностью студентов. И сухая тряпка, и заброшенный незнамо куда мел, и следы предыдущей лекции по его мнению были не чем иным, как неуважением к преподавателю.

Но только как объяснить все это современной молодежи? Той, для которой компьютер — второй дом, глянцевые журналы — аки Библия и Тора, сессия же — единственное время, когда нужно прилагать хоть какие-то усилия. И если родная для Ароновича страна у этой молодежи ассоциируется лишь с нефтью, морозами и Путиным, то чему ее вообще можно научить? Молодежь, в смысле, не страну. Легче, наверное, взять обезьяну из зоопарка и заставить пройти всю цепочку эволюции в Хомо Сапиенса.

— … и кто же приготовит доску? — натолкнувшись на десятки пустых равнодушных глаз, профессор Аронович решил поставить вопрос ребром.

На мгновение аудитория затихла. А затем с задних рядов раздался голос со смесью иронии и пафоса:

— Эта священная миссия поручается Зеленски!

Студентка Руфь Зеленски брезгливо поежилась; она знала, что кроме нее на курсе никто не носит такую фамилию. Соответственно, невидимый оратор имел в виду именно ее.

На курсе Руфь давно и заслуженно пользовалась репутацией безнадежной зануды. У которой «нет друзей», с которой «никто не хочет общаться», и которая просто «очень скучная». Таково было мнение большинства, и это самое большинство плевать хотело на аргументы своей нелюдимой «коллеги».

А Руфь не понимала, что хорошего, или «в чем прикол» когда весь семестр бездельничаешь и глушишь дешевое пиво, а потом униженно выпрашиваешь зачеты у строгих преподавателей. Или одеваешься, будто пришла не в учебное заведение, а в бордель — «работать»… и отшиваешь при этом любого сверстника мужского пола. А часами болтать, перемывая «звездные» косточки смазливенькому певцу или актрисе-«стерве» — оч-чень интересно?

Подобных вопросов у Руфи хватало. Достаточно, чтобы не иметь подруг и считаться «стрёмной» и непривлекательной для мужской части студентов. Но нет худа без добра: по крайней мере, юная Зеленски могла с полным основанием утверждать, что именно учится в университете. А не использует его как «камеру хранения» себя любимой от взрослой жизни.